Дикие нравы

В руке ловко, будто сам собой, возник щегольский никелированный пистолет, Максим не смог определить его марку. Он проводил глазами движение вооруженной руки и теперь зачарованно следил за темным тоннелем пистолетного дула потянувшегося к его голове. Седая старуха с косой на мгновенье выглянула из черной глубины ствола и заговорщицки ему подмигнула.

— Сука! — прохрипел он, адресуясь не то к ней, не то к помятому офицеру-конголезцу, а может и к замершему поодаль ООНовцу.

Хотел добавить еще что-то, но в этот момент палец лежащий на спусковом крючке пистолета плавно пошел назад, выбирая свободный ход. На конце темного дула распустился огненный цветок, а на голову обрушился страшный удар. Он еще успел услышать грохот, грохот рушащегося, разламывающегося на куски и летящего в бездну мира. Мира, который перестал существовать, стертый из Вселенной одним движением указательного пальца конголезского офицера.

На затерянной в сплошном океане диких джунглей поляне было тихо. Даже вездесущие попугаи не нарушали тяжелой гробовой тишины своими резкими криками, даже неугомонные мартышки не перескакивали с ветку на ветку, радостно вереща что-то на своем языке. Нет, все привычные звуки тропического леса оставались где-то там, за пределами окруженного стеной вековых деревьев мирка. Стоящее в зените солнце изливало на землю жгучий напалм своих жарких лучей. Ни ветерка. Палящий зной с небес и абсолютная неподвижность внизу, будто весь мир замер, застыл, залитый жарким маревом расплавленного стекла. Тишина…

Но вот короткий едва различимый скрежещущий звук разбил, расколол цельную картину замершего в неподвижности мира. Еще и еще раз повторился, перешел в глухой костяной стук. Посреди заросшей высокой сочной поляной травы лежал выбеленный временем череп, судя по размерам и огромным круто загибающимся назад рогам, когда-то он принадлежал очень крупному буйволу. Это было когда-то очень давно… А теперь он превратился просто в бесполезную костяшку, лежащую посреди травы, никому не нужную и абсолютно никчемную… Да еще и разваливающуюся от старости. В костяной поверхности черепа зияли несколько выщербленных пробоин. Вот от них-то и шел скрежет и странный стук. Поднятые непонятной силой изнутри черепа поднимались, вставая на свои прежние места мелкие обломки, подгонялись сами собой друг к другу, словно кто-то невидимый аккуратно складывал их как мозаику. Тут же швы и трещины между легшими вплотную друг к другу кусочками затягивались, растворялись, на общем фоне становясь практически невидимыми, постепенно скрывая пробитые невесть кем в черепушке отверстия.