Дикарь и простушка

Ни тот ни другой не выказывали особенного восторга по поводу невесты: возможно, им не давала покоя мысль, что Офелия – последняя, кого выбрал бы внук… будь у него выбор.

Дункан чувствовал себя загнанным зверем. Никогда в жизни ему не было так плохо. Даже узнав, что отныне придется жить в Англии с дедом, которого не знал и знать не хотел, Дункан не отчаялся. Он пришел в бешенство. Но необходимость жениться на той, кого он видеть не мог, наполняла его мучительной тоской, а сознание собственной беспомощности терзало день и ночь.

Он нуждается в поддержке и ободрении. В улыбке Сабрины. Но Дункан с каждым днем все отчетливее понимал, что никогда ее не увидит, и от этого на душе становилось еще тяжелее.

Он боялся, что навеки потерял ее дружбу и она намеренно прячется от него, потому что презирает. И разве можно ее винить? Он воспользовался наивностью и неопытностью Сабрины, застал врасплох, когда она была расстроена. Она, должно быть, возненавидела его, когда опомнилась. И что всего хуже – он сделал предложение другой женщине после того, как овладел Сабриной. Трудно представить, что она думает о нем. Должно быть, ничего хорошего. Но он просто обязан ей все объяснить наедине.

Дункан приезжал к Сабрине, оставлял записки, однако ему постоянно твердили, что она нездорова. Это могло означать все что угодно, включая вежливый намек на нежелательность его присутствия в доме Ламбертов. И хотя все знали, что Сабрина обожает прогулки в любую погоду, Дункан ни разу не встретил ее, хотя очень надеялся на это. Он то и дело ездил взад-вперед по дороге в Оксбоу мимо «Коттеджа на излучине», часами просиживал на холме, где впервые встретил Сабрину. Все зря. Все напрасно.

Но сегодня… Сегодня ему наконец повезло. Правда, он был далеко, а она почти скрылась за поворотом. Ветер играл выбившимися из-под капора волосами, толстая шаль лежала на плечах поверх накидки, надежно скрывавшей соблазнительные изгибы фигуры. Дункан пустил коня в галоп и помчался вперед. О, как ему хотелось заключить Сабрину в объятия и никогда не отпускать! Но вместо этого тоска, раздражение, тревога за нее и злость на себя, копившиеся так долго, вырвались наружу, и Дункан с удивлением услышал собственный крик:

– Какого черта ты бродишь в такой холод, если только встала с постели? Или вовсе не болела? И почему, позволь спросить, ты отказывалась меня видеть каждый раз, когда я, как дурак, торчал в твоей гостиной?!

Сабрина как-то странно посмотрела на него, открыла было рот, но потом решительно сжала губы, повернулась и пошла прочь. Уходит?!

Дункан ошеломленно уставился ей в спину. Минутная передышка позволила ему осознать, как грубо он себя повел. Разумеется, столь беспечная и искрометная натура, как Сабрина, вернее, какой она была, оскорблена таким обращением.