Девы

Поднявшись на свой этаж, она обнаружила, что дверь в ее комнату приоткрыта. Мариана застыла перед входом и прислушалась. Оттуда не доносилось ни звука. Тогда она тихонько надавила на дверь. Та, скрипнув, отворилась. Мариана заглянула внутрь — и ахнула.

Все здесь выпотрошили и переворошили: ящики были выдвинуты, шкафы раскрыты, вещи разбросаны, одежда порвана на кусочки.

Не теряя ни секунды, Мариана позвонила консьержу и попросила его привести полицию. Несколько минут спустя мистер Моррис и двое полицейских уже осматривали помещение и оценивали ущерб.

— Точно ничего не пропало? — осведомился один из полицейских.

— Кажется, ничего, — кивнула Мариана.

— Мы не встречали на выходе из колледжа никаких подозрительных личностей. Скорее всего, это дело рук кого-то из местных.

— Похоже на месть обиженного студента, — вставил Моррис. — Может, вы кому-нибудь насолили, мисс?

Пропустив его реплику мимо ушей, Мариана поблагодарила полицейских и подтвердила, что это не ограбление. Те предложили снять отпечатки пальцев, и Мариана уже собиралась согласиться, как вдруг кое-что заставило ее изменить решение. Она заметила, что на столе красного дерева вырезан крест, и отказалась.

— Это лишнее. Я не стану писать заявление.

— Ну, как хотите.

Когда полицейские и консьерж ушли, Мариана провела рукой по глубоким царапинам на столешнице. Она подозревала, что в ее комнате побывал Генри.

В это мгновение Мариана впервые ощутила страх перед ним.

11

Я много думал о времени.

Ничего не проходит бесследно. Мое прошлое всегда со мной и продолжает на меня влиять.

Наверное, я попал в ловушку: в каком-то смысле я навеки остался в том ужасном дне, когда все бесповоротно изменилось. Сейчас я пишу эти строки и словно переживаю его заново.

Это случилось почти сразу после моего двенадцатого дня рождения. Мама отвела меня в дальнюю гостиную и усадила на жесткий, неудобный деревянный стул, чтобы поведать какую-то новость.

Я сразу почувствовал неладное, потому что обычно мы вообще не заходили в ту комнату. К тому же это было ясно по маминому лицу. Я даже подумал: сейчас она скажет, что неизлечимо больна и умирает.

Но все оказалось гораздо хуже.

Мама решила уйти от отца. О том, что в последнее время тот стал совершенно неуправляемым, красноречиво свидетельствовали ее подбитый глаз и рассеченная губа. И мама наконец-то нашла в себе смелость порвать с ним!

Меня захлестнула волна радости. Должно быть, «ликование» — единственное слово, которое хоть частично может передать охватившие меня чувства.

Избегая моего взгляда, мама продолжала сбивчиво описывать свои планы: сначала она поживет у родственников, съездит к родителям, потом найдет собственное жилье… Моя улыбка увяла. Я понял, что она не собирается брать меня с собой.