Девушка, которая застряла в паутине

Торкель Линден хотел показать свое превосходство, поскольку ставил на первое место здоровье мальчика, а не использование его в полицейских целях, и Бублански не видел иного выхода, как начать разговор самым обходительным образом.

– Очень приятно, – сказал он.

– Неужели? – удивился Торкель Линден.

– О, да, с вашей стороны было так любезно согласиться принять нас почти без предупреждения… Но мы ни за что не стали бы навязываться, если б не полагали, что у нас дело крайней важности.

– Я предполагаю, что вы хотите каким-то образом допросить мальчика.

– Не совсем так, – продолжил Бублански, уже не столь обходительно. – Мы скорее хотим… да, я должен сперва подчеркнуть, что сказанное мною останется между нами. Это важный вопрос безопасности.

– Для нас секретность – вещь само собой разумеющаяся. У нас здесь нет никаких утечек информации, – сказал Торкель Линден, словно намекая на то, что у Бублански они есть.

– Я хочу только убедиться в том, что мальчик находится в безопасности, – строго проговорил комиссар.

– Значит, для вас это главное?

– Да, именно так, – еще строже произнес полицейский, – и поэтому я серьезно говорю: нельзя, чтобы что-нибудь из рассказанного мною каким-то образом просочилось наружу – прежде всего, по электронной почте или по телефону. Мы можем где-нибудь уединиться?

Соне Мудиг центр не слишком понравился. Наверняка из-за плача – где-то поблизости все время отчаянно плакала маленькая девочка. Они сидели в комнате, пахнувшей моющими средствами и еще слабо отдававшей чем-то другим – возможно, ладаном. На стене висел крест, а на полу лежал потрепанный коричневый мишка. Больше ничего особенного в обстановке комнаты не было, и особого уюта в ней не чувствовалось.

Поскольку обычно такой добродушный Бублански явно пребывал на грани срыва, Соня взяла дело в свои руки и деловито и спокойно рассказала о случившемся.

– Но теперь, как мы поняли, – продолжила она, – ваш сотрудник, психолог Эйнар Форсберг, сказал, что Августу не следует рисовать.

– Это был его профессиональный вывод, и я его разделяю. Мальчик от этого плохо себя чувствует, – ответил Торкель Линден.

– Но ведь сейчас он, можно сказать, едва ли может хорошо себя чувствовать, при всех сложившихся обстоятельствах… Он видел, как убили отца.

– Нам нельзя усугубить это положение, не так ли?

– Конечно. Но рисунок, который Августу не дали закончить, может привести нас к прорыву в расследовании, и поэтому мы вынуждены настаивать. Мы обеспечим присутствие компетентного персонала.

– Тем не менее я должен сказать «нет».

Соня просто не поверила своим ушам.

– Что? – переспросила она.

– Со всем уважением к вашей работе, – неколебимо стоял на своем Торкель Линден.