Девушка без сердца

Погубила природу ради какого-то глупого шика.

Зачем Брент подарил мне цветы? С ними идти по улице стыдно, неловко, как человеку, бросившему мусор мимо урны, нарочно, у всех на виду."

"Но если Брент хотел меня так задеть, почему подарил цветы перед рестораном? Или это способ показать персоналу, что он платежеспособен? Ну, занимать у меня он не стал, уже хорошо.

Или нет. Я не стану никуда выбираться. У меня полно непрочитанных книг. Парочка ждет своего часа точно. И, кажется, старинные детективы были в моей подборке. Раньше дела расследовали иначе…

Свидетели, опросы, беготня. Ни магнета, ни экспертиз. Зато была настоящая слежка — смешно, но ведь это работало! Никто не считал судебные ошибки, конечно… Как это дело выглядело бы несколько веков назад? Ректора Томаса уже бы давно отпустили, а в убийстве обвинили консьержа? Существовал институт подозрения, так что, вероятно, они оба остались бы под подозрением, потому что вина Томаса очевидна и в то же время он все отрицает. А консьерж… ну, у него был доступ в квартиру.

А руки? Кто и как мог отрезать руки? Консьерж? Томас? А что если консьерж был когда-то работником старинного морга? А Томас… Томас мог быть хириргом? Где? Когда?

В прошлой жизни. Правда же, такие навыки не забываются?

Еще как забываются. Именно поэтому все в лаборатории ходят на вскрытия. Отпуск — и уже теряется твердость руки. Томас так же, как я, оказался здесь совершенно случайно? Когда ему было всего двадцать четыре. Поэтому он так легко согласился на административную должность, хотя до того занимался исследованиями. Врач, возможно, он был когда-то врачом. Может быть, тоже авария. Я могу это проверить? Да, я могу, если выясню, что в двадцать четыре года Томас перенес клиническую смерть или серьезную травму.

Или это так не работает. И я ничего, совсем ничего не докажу.

Я почувствовала, что плачу. Не от обиды, досады и даже не от того, что дело было провалено. Я просто устала, и дикие, безумные, неуместные мысли не давали покоя. Я бы хотела, чтобы их не было, но это было не в моей власти тоже.

Я лежала на спине, глотая слезы, отдавая себе отчет, что наутро буду опухшей и похожей на жертву сотни рассерженных пчел, и не могла перестать плакать. На груди была тяжесть, и я успокоилась только тогда, когда эта тяжесть мазнула меня хвостом по лицу и слегка прихлопнула лапой.

Бу всегда оставался Бу. Мыслящим животным, которого я не могла понять.

— Пушистый засранец, — пробормотала я, обнимая Бу.

И, кажется, наконец заснула.

Глава тридцать пятая

На удивление, спала я хорошо.

Мне не снилась работа — а бывало, что снилась, и во сне я частенько теряла труп.