Эта девочка моя

Именно в тот день я и узнала о том, что больше не смогу ходить. Вместо того, чтобы убежать, позвать на помощь, я лежала на кровати пластом, и была не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. Могла только плакать и плакала. Долго плакала.

Эдик ко мне так и не пришел ни разу, как впрочем и Андрей. Оба пропали. Испарились. Через несколько недель чувствительность вернулась к верхней части позвоночника, врачи назвали это чудом.

Я в тот момент пыталась несколько раз дозвониться Андрею, но его телефон был недоступен. Пыталась найти его в соцсетях, но что я о нем знала? Даже в новостных лентах не нашла ни одного упоминания про то, что Эдик нас сбил. Жестоко. Специально.

Никогда не забуду его страшный, равнодушный взгляд в тот момент, когда он, не сбавляя скорости, врезался в мотоцикл Андрея.

Дальше я ничего не помнила. А свидетелей, как сказала мама, почти не было. И если бы у Андрея отец не был бы шишкой, то скорее всего Эдику сошло бы все с рук. Но по словам мамы, Эдик сейчас находится под следствием, а его отец рвет и мечет, пытаясь добиться оправдательного приговора для своего сыночка.

– Лесён, давай может я тебе что-нибудь вкусненького принесу? – вопрос мамы клином разрезает мои мысли.

– Что? – хлопнула глазами, возвращаясь назад, в палату.

– Ну, может какую-нибудь малюсенькую пироженку тебе принести? – нежно улыбается женщина, глядя мне в лицо.

– Не нужно, мам. Я и так много ем и не двигаюсь, – отрицательно качаю головой, – обойдусь кашей, – отвечаю ей и вымученно улыбаясь.

Мама тихонечко сидит на краю кровати, смотрит вдаль, о чем-то думает.

– Мам, а про Андрея ничего не слышно? – спрашиваю у нее, стараясь скрыть волнение в голосе.

Женщина медленно поворачивает ко мне голову и я вижу как в ее глазах загорается злость.

– Нет, – качает она головой.

И я понимаю, что даже если бы она что-то и знала, то точно мне бы не сказала.

– Мам, Андрей ни в чем не виноват. Так что не злись на него.

– Но все началось именно тогда, когда ты его встретила, – сухо и, зло ответила мама.

– Знаешь, мам, уж лучше так, чем сидеть в железной клетке у зверя, – закусываю губу до боли.

– Прости, Лесь, – мама импульсивно хватает меня за ладонь, прижимается к ней губами, – я, я во всем виновата. Я уговорила тебя на эту свадьбу. А мне ведь Клава сразу сказала, что быть беде. Платье невесты не к добру рвется.

В глазах мамы заблестели слезы.

– Мам, прекрати, – высвобождаю руку, глажу ее по голове. – Чепуха все это. Чему быть, того не миновать.

Мой голос дрожит, готовый вот-вот сорваться, но я держусь. Не хочу показывать маме насколько я подавлена.

– Мам, ты иди. А я, наверно, посплю. Устала что-то я сильно, – обманываю ее.

– Ладно, ладно. Пойду. Но вечером вернусь. И обещай, что вечером кашу мы одолеем. Вместе.

– Обещаю, – киваю ей.