Девочка-яд

После таких кошмаров я просыпался в холодном поту, а потом бродил как неприкаянный по своим элитным квадратным метрам и не знал, куда себя деть.

Выходил на балкон, прикрывал глаза, накачивал легкие ядом и погружался в воспоминания, где мы еще были вместе. Остров, солнце, пальмы, белый песок и она. Там все казалось идеальным. А теперь?

Я как зомби ходил к отцу в офис, работал столько, что, за свободное от учебы и сессии время, доработал дипломный проект, буквально вылизал его вдоль и поперек. А потом, спустя неделю, сел в кресло и удрученно подумал о том, что я не знаю, что мне делать дальше.

Мне не хотелось больше ровным счетом ничего.

Ступор.

Я смотрел в окно, но не видел солнца. Не видел людей, а только размытые силуэты. Не видел город, а только выжженную пустыню вокруг в себя. И, вопреки всему, я не радовался, что освободился, я вообще не чувствовал себя свободным. Только бесконечно одиноким."

"И я ненавидел себя за то, что докатился до этого и начал чувствовать то, что не должен был чувствовать. И ее я тоже ненавидел. Страшным образом. Потому что скучал. Адски! Слышал смех, похожий на ее мелодичный перезвон и выбегал в приемную отца, но с досадой натыкался на незнакомую мне женщину. Замечал в толпе знакомый силуэт и рвался к нему, но развернув девушку, наконец-то понимал, что в который раз обознался. Иногда как собака мог идти сотни метров, учуяв дурманящий запах пряной сливы, но каждый раз разочарованно себя одергивал.

Она в Китае. Не в Москве.

Она забыла меня. Я ей больше не нужен.

Она берет от жизни все. Развлекается с другими парнями.

Я должен научиться ненавидеть ее, а не оголтело хотеть вернуть ее в свою жизнь.

Прошла еще неделя, а я был все там же – на дне. Метался как раненный зверь в клетке: учился, работал на износ, а вечерами нещадно колошматил грушу. Парни ко мне не совались, дважды что-то нецензурно рявкнул им и пресек бесполезные попытки покопаться в моем нижнем белье, так и отстали. Ветров, как всегда, советовал банальности:

– Тебе бы потрахаться от души, мальчик мой, и все пройдет, – и ржал как конь.

А вот Громов и Гордеев уж больно странно смотрели на меня. Будто что-то знали, но не смели мне об этом сказать. Но я не хотел слушать их замшелые выводы, я просто жаждал освободиться от этого странного чувства, что на живую перетирает в жерновах мои внутренности. И кажется, что там, за грудной клеткой уже и нет ничего, все перемолото и выдрано с корнями. Но пустоты я не ощущаю и освобождения от муки тоже. Там все еще нещадно ноет и свербит. Наверное, фантомные боли, но как же они меня достали.

И вот вечер субботы, а я один. Весь бабский список в своем телефоне я давным-давно уже забраковал – даже пытаться не хочется.