Девятный Спас

Однако вскочил, как ошпаренный. И бежал, и полз, и по лесу который час бродит, а всё не падает. Потому что ныне падать нельзя. Упадёшь — не поднимешься, это Дмитрий чувствовал по коленной дрожи.

Жить, правда, хотелось уже не так, как вначале. Чего такого уж сладкого в жизни-то? Зверствуют, мучают, гонят, как волка. Не лучше ль прильнуть к земле-матушке, прочесть молитовку, да и не мешать избавительному забытью — пусть накатит?

Одно держало теперь Никитина на ногах. Когда Степаныч ему сапоги натягивал и торопливо шептал последние слова, были средь них и такие: «Не дури, Митьша, беги. Пропадёшь — считай, зазря нас всех погубил. Не подведи!»

Если он скиснет, болоту поклонится, стыд ему и срам. Предаст он всех, кто за него на смерть пошёл (что враги ни отца, ни караульных мужиков не пожалеют, это ясно). Встретят они раба Божия по Ту Сторону и скажут укоризненно: «Дурень ты бесхребетный, Митька». И правы будут.

Поэтому Дмитрий скрежетал зубами, но брёл и брёл — можно считать, вслепую, ибо в трёх шагах было ничего не разглядеть.

Известно: Господь помогает тем, кто не сдаётся. Не угодил Митьша в яму, не провалился в бочаг. Через долгое, бесконечно долгое время, уже перед самым рассветом, выкарабкался на твёрдую тропу. Сквозь серый туман, стелившийся по земле, по чёрным лужам, было видно, что это именно тропа, причём утоптанная и даже укатанная. На ней виднелись следы от малых колес. Кто-то тащился тут с тяжело гружённой тачкой или, может, тянул на верёвке тележку.

Возрадовалось Митьшино сердце: спасён! От радости и оплошал. То осторожно ступал, перед каждым шагом к самой земле наклонялся, а тут осмелел. Ну и споткнулся о корень, не удержался, бухнулся с тропинки в топкое, на колени.

Тут его удача и закончилась. Топь несыто причмокнула, коленки обхватила, выпускать не пожелала. Вроде и увяз неглубоко, а не сдвинешься, потому что обеими ногами. Обидней всего, что до тропинки было рукой дотянуться: ухватись за тот же подлый корень, да вылезай. Только где они, руки?

Подёргался Дмитрий, потрепыхался, как увязшая в меду муха. Не сразу понял, что пропал. Лишь когда заметил, что грязь доходит уже до середины бёдер и помаленьку поднимается выше, затошнило от нестерпимого ужаса.

Значит, всё-таки суждено загинуть в топи, захлебнуться поганой жижей! Страшней всего стало от Божьего глума и обмана.