Девятный Спас

Помнит, оказывается Андрей Владиславович своего русского пленителя и кланяется ему, благодарит. Ныне он большой человек, подскарбий при коронном гетмане. У Преображёнки лапа длинна и когтиста, но до Вильны не достанет. Будет Митьше где отсидеться да себя показать. А там, глядишь, сгинет бесовское наваждение. Либо царь в разум войдёт, остепенится, либо (все под Богом ходим) сядет на Руси иной государь, истинного романовского духа.

Латинское обращение Salve Dominus Ларион вывел твердо, но потом надолго задумался. Латинский язык он когда-то учил, но в голове мало что осталось. Оно, конечно, написать сплошь по-латыни вышло бы важнее, однако рисковать не стал. Пан Стрекановский из старого православного рода, поймёт и по-русски.

Письмо писалось трудно. Несколько раз Никитин начинал занова. Прочитает, поразмыслит — эх, нужное забыл! И снова берёт чистый лист.

Уже далеко за полдень, наконец, закончил. Вроде бы вышло складно.

Подошел к окну. Смотрит: вышка уже стоит, и на ней один из караульных, который прежде на крыше сидел. Сработали мужики, что задумали, и ушли в деревню. Надо будет их наградить.

Ох, а про главное-то забыл! Чтоб гетман Митьшу не посылал единоверцев воевать, а лишь на турок, или крымчаков поганых, или на междоусобную свару между магнатами.

Если б помещик не вернулся к столу, то увидел бы кое-что диковинное.

Дозорный, который стоял на вышке, вдруг схватился обеими руками за горло. Меж сцепленных пальцев торчал оперённый хвост стрелы и пузырилась кровь. Захрипев, мужик сел на доски.

Из-за тына донеслись сдавленные крики: с одной стороны, с другой.

В несколько мгновений все трое часовых полегли, не успев выстрелить или подать знак тревоги.

«…А за такого витязя, каков мой Деметриус, тебе, пан Андрей, перед гетманом стыдно не будет», — приписывал в конце грамотки Ларион Михайлович, когда во дворе бешено залаяла собака.

Помещик сердито высунулся из окна, чтобы пса утихомирили, пока не разбудил Митю.

Над острыми брёвнами тына, над верхушками недальнего леса разливался порфирный закат. Но Никитин смотрел не на небо, а ниже.

Ворота, которым полагалось быть на запоре, скрипуче раскрывались.

Между створками, освещенный заходящим солнцем, стоял — вот диво! — крохотный человечек в синем кафтане, подпоясанный белым кушаком, при сабельке, а из-за спины у коротышки торчало древко татарского лука, подлинней своего владельца.

Синий Мужичок, за мной из леса пришел, мелькнула у Лариона Михайловича глупая, детская мысль.

Однако ворота раскрылись до конца, и оказалось, что по бокам стоят ещё двое усатых молодцев, чуть не саженного роста, и тоже в синих кафтанах — теперь Ларион разглядел: в Преображенских. А сзади на лугу были ещё люди, много, пешие и конные.