Девятный Спас

Он всю науку честно зачёл — и азбуку, и псалтирь, и цифирь. — Минька торопился оправдаться, побольше сказать, пока барин слушает. — В Москву я поехал, бурсака учёного добыл. По два рубли платил, на всём готовом. Тоже усердный попался. И про заморские страны чёл, и про звёзды на небе, и про божественное. Бывало, зайду — так-то складно, заслушаешься. А барич сидит, пальцем по столу водит или в окно глядит. Слышит ли, нет ли, — не поймешь…

— Почему о том не отписывал? — с трудом выдавливая слова, перебил Зеркалов старостино лепетание.

— Страшился, осерчаешь…

Двумя руками, не помня себя, Автоном схватил Миньку за жилистое горло, стал бить головой о придверок: на! на! на! Опомнился, лишь когда вспомнил о сыне. Но поздно.

Весь косяк был в красных брызгах, глаза у Миньки закатились под лоб, и стоило Зеркалову разжать пальцы, как тело грузно увалилось ничком.

— Не гляди, Петруша! — в ужасе воскликнул Автоном Львович. — Он плохой! Поделом ему! А на тебя я нисколько не гневен!

Далее же случилось такое, отчего родитель обмер.

Петруша не явил ни страха, ни смятения. Напротив, в его удивительных глазах впервые мелькнуло нечто живое, похожее на любопытство.

Мальчуган опустился на коленки возле трупа, обмакнул палец в зияющую на затылке рану и вывел на свежеструганном сосновом полу затейливый росчерк. Получилось красиво: алое на золотистом.

И зарыдал Автоном Львович, и прижал к себе щуплое тельце своего горемычного отпрыска. Стал целовать теплую макушку, гладить худенькую шейку. Казалось, весь мир сейчас раздавил бы, как коровью лепеху, ради одного волоска на родном темечке.

Внизу, под крыльцом, тряслись дворовые — мужик, три бабы.

— Он хоть говорит? — спросил Зеркалов мужика. — Слова понимает?

— Говорит, батюшка, говорит! Только редко, непонятно. Будто не с нами.

Вытирая слёзы, Автоном бормотал: «Ехидны, аспиды, упустили сироту».

Яростным пинком сшиб мертвеца с лестницы. Тело тяжело покатилось по крутым деревянным ступеням.

Ночь окоченевший от горя Зеркалов провел у кровати сына. Смотрел — поражался. Вроде спит — а лицо не сонное! Бывает ли так? Словно лишь во сне он по-настоящему и просыпается. Золотые реснички колыхались, губы шептали нечто неслышимое, а по временам личико освещалось улыбкой, да такой, что ничего краше Автоном Львович не видывал.

Он всё прикладывал ухо к Петрушиным устам, тщился разобрать шелест слов. Наконец, понял: «Красиво, красиво». Ох, дорого бы заплатил Автоном, лишь бы узнать, что снилось мальчику в эту минуту.

Тогда же, во время ночного бодрствования, отец твёрдо решил: боле сына от себя не отпускать ни на день. Надо с ним разговаривать, надо его шевелить. Ведь с рождения сиротствовал, проживал при чужих равнодушных людях.