Девятный Спас

Дописал до этого места и забеспокоился, оборотил взор за окно.

«Ах, сыне, сыне, тому ль тебя учу? Да и кто я таков, чтоб поучать? Многого ль в жизни достиг? Прав я аль нет?» — вопросил Ларион Михайлович тьму за окном. И тьма не замедлила с ответом.

Из неё в оконницу всунулась чудная башка: по кудрям судить — девка-простоволоска растрёпанная, однако с усишками и с дерзновенною рожею.

Бес, бес, закрестился помещик, но башка разинула рот и молвила:

— Ларион Михалыч! Я это, Алёшка, попа Викентия сын. Митрия привёз. Выдь-ка тихо, чтоб не видал никто…

Мудрейшими и достойнейшими из сочинителей древности Ларион Михайлович почитал еллинских стоиков, от имени которых произошло одно из лучших на свете слов: «стойкость». Твёрдость духа, неколебимая никакими испытаниями и потрясениями, — вот образец, коему аникеевский философ решился следовать и, как ему казалось, преуспел в осуществлении своего намерения.

Однако, увидев страшно распухшие плечи, ободранные верёвкой запястья и рассечённую спину любимого сына, помещик стоиком себя, увы, не показал. Он вскрикивал, охал, обливался слезами и бесполезно суетился — одним словом, вёл себя не подобно неустрашимому Зенону иль холоднокровному Епиктету, а так, как обыкновенно ведут себя родители, зря своё чадо в терзании и муке.

Клацающий зубами Митьша, желая ободрить тятю, попробовал шутить:

— Говорят, иные, кого на дыбу подвесят, проворачиваются плечьми, суставов себе не ломая. А я для пытошного дела плохо годен оказался. Негибок!

Услышав сие последнее слово, отец в ужасе сжался и вдруг кинулся из горницы вон.

— Что это он? — удивился Алёша, осторожно ведя друга к лавке.

А Ларион Михалович вот что: ворвался в свою письмовенную келью (слово «кабинет» тогда ещё только начинало входить в употребление), схватил недописанный трактат, похвалу негибкости, и, страница за страницей, стал кидать его в печное жерло.

Тем временем в горнице происходило прощанье. Старые товарищи, не видавшиеся девять лет, расставались вновь — Бог знает на какой срок. Очень возможно, что теперь уж навсегда.

Пока Дмитрий, закрыв глаза, кое-как переводил дух на лавке (он и сесть-то толком не мог, ведь ни спиной к стене не прислонишься, ни боком), Алёша склонился над столом и быстро писал. Бумага, чернильницы и перья у Лариона Михайловича были заготовлены во всех комнатах, ибо вдохновение могло посетить сочинителя в любое время и в любом месте.

— Пусть мне свежего коня дадут, — сказал попович, посыпав лист песком. — Через три, много четыре часа должно мне в казарме быть. А тебе, заговорщик, тут долго нельзя оставаться. Где отлеживаться будешь?

— Отец придумает, — слабым голосом ответил Митьша.

— Чуть окрепнешь, надо уезжать от Москвы подале и на-подоле.