Девятный Спас

Только бы не закричать, не заплакать, мучителей не затешить!

Так он думал, пока палач веревку кверху не рванул. Когда кисти рук навыверт заломило, да ноги на цыпки приподнялись, забыл дворянский сын и о позоре, и о своем зароке. Хрустнули суставы, затрещали мышцы, вскинуло бедное Митьшино тело под самый потолок, и заорал он в нестерпимой муке, захрипел горлом, как орали и хрипели до него в этой избе многие.

Дьяк к ору был готов, заранее пихнул в уши кусочки трёпаного мочала.

Когда у вопрошаемого рот закрылся, а глаза на место упучились и захлопали, Ипатий затычки вынул, нацепил очки, прочёл с самого первого листа (их в деле много было):

— Показывает на тебя, Митьку Никитина, новодевичья прислужница сенная баба Малашка Жукова, что был ты у царевны Софьи на Успенье и некую шкатулку ей передавал, говоря при том тайные слова. Что было в шкатулке? Какие вёл с царевной воровские речи?

И снова уши заткнул, не дожидаясь ответа. Рано ещё было вислому в разум входить. Что-то он там головой мотал, губами шевелил по роже видно, отпирается. Давай, что ли, — кивнул Ипатий палачу Фимке.

Тот ожёг кнутом. У Никитина рот разинулся, на красном лбу вздулись жилы. И обмяк, как тому следовало.

— Снимать, или как? — спросил Фимка.

Суков колебался. Мысль возникла: может, пускай так повисит. Сам очухается. А тем временем и закусить бы. Очень в брюхе щёлкало.

Только потянулся взять с лавки узелок, куда жена утром снедь уложила, уж и слюни засочились — да, слава Тебе, Господи, развязать не успел.

Во время расспроса пить-есть не велено, это государевой чести урон. Кого поймают, палками бьют, нещадно.

А дверь как раз возьми и распахнись. Вошли люди, четверо. Первый — толмач Моська Колобов, известный наушник, который непременно о дьяковом неположенном ядении князь-кесарю бы донёс. Оберёг Ипатия Господь.

— Бог помочь, Ипатий Парфёнович, — сказал войдя сладкоязычный змей Моська. — Все-то утруждаешься, никакой себе потачки не даешь.

— Служим государю, как умеем, некогда себя жалеть, Мосей Иваныч, — с величавой усталостью ответствовал Суков, а сам толмачу за плечо позыркивал: кого привел?

— А это иноземцы, что присланы от Великого посольства в наши палестины, учить Преображенских офицеров и солдат воинской премудрости. Ныне повелено князь-кесарем, чтоб допрежь всего чужеземцев в приказ водили, по расспросным избам — показывать, как у нас с изменниками и злодеями поступают. Чтоб страх имели — не забаловали, не заворовались.

— Мудро рассудил Фёдор Юрьевич, — восхитился Ипатий. — Ну заходите, заходите. Поглядите. Скажи, се природный дворянин висит, столбового рода. Своих, мол, не жалеем, если что. А уж с приблудными, скажи, вовсе любезничать не станем.

Но толмач, видно, сам знал, что говорить. Зачесал языком чужесловные тарабары.