Девятный Спас

Сыскалось исключение и для отца Викентия, ибо владелец села ему был друг, архиерей — соученик по лавре, а поповский староста — свойственник. И хуже от того исключения никому не сделалось, только лучше.

Никитин священнику не только хорошую избу поставил, но и новую церковь срубил, Марфо-Мариинскую, ибо одну дорогую покойницу звали Марией, а вторую Марфой. Жил Викентий на всём готовом и даже получал жалованье, которое целиком тратил на книги. Теперь, когда закашлял кровью, в своей расточительности раскаялся — надо было на чёрный день откладывать, — ну да на всё милость Божья. Скорой смерти он не страшился, в глубине души даже радовался (хоть оно и грех). Очень уж все эти годы скучал о жене, а теперь, выходит, до встречи недолго осталось. За сына вот только было тревожно.

Всю линию своей орации священник продумал ещё в дороге. Искусные в глаголе мужи древности поучают, что действенней всего начать речь не со слов, а с поступка, который поразит слушателей и заставит их внимать говорящему с удвоенным тщанием.

Посему в качестве почина гость молча положил перед Никитиным непотраченные свечные деньги. Переждал удивлённые восклицания, выслушал неминуемые вопросы и ответил кратко, весомо, что к Троице допущен не был, ибо вкруг монастыря сплошь заставы, шатры, множество стрельцов и солдат, а на монастырских стенах меж зубцов выставлены пушки. Богомольцев близко не пускают. В неприступной твердыне засел младший царь Петр Алексеевич с ближними боярами, которые стоят за Нарышкиных, родичей его матери.

Те же, кто за верховную правительницу царевну Софью Алексеевну, за старшего царя Ивана Алексеевича и их родню князей Милославских, остались в Москве. Того и гляди, грянет междоусобье, хуже, чем в сто девяностом, тому семь лет, когда державу несколько месяцев рвало на части.

Оба собеседника — и помещик, и поп — были хоть деревенские жители, но не пни глухоманные. В государственных делах кое-что смыслили, видывали вблизи и Нарышкиных, и Милославских, а царевну Софью помнили еще молодой девой, лишь оценивали по-разному.

Ларион Михайлович, человек старинного образа мыслей, не одобрял, что Русью правит девка, хоть бы и царской крови. Никогда такого срама у нас не бывало!

Священник же Софьино правление хвалил, ссылался на примеры из гиштории: мудроблагочестивую княгиню Ольгу, франкскую королеву Анну Ярославну. За то что царевна девичью честь плохо блюдет, с Васильем Голицыным не стыдясь беса тешит, отец Викентий ее, конечно, осуждал, но не сильно, ибо Евина природа известна, и на то Софье Господь судья. А вот что правительница вечный мир с Польшей заключила, державе Киев вернула, крымцам острастку задала да в далекий Катай посольство снарядила, — честь ей и многая лета. Цепка, сильна, дальновидна.