Девятный Спас

«Паны асаулы Мыкола Задеринос и Яким Жлоба!

Лис прехитрый мне не попускает вручити нашу войсковую челом битную грамоту до их царских величеств, и ныне чую доподлинно, что будет всему нашему сечевому товариству от того убыль и уйма великая. Зачим велце упрошаю вас, братие, бить челом в Приказ Малороссийской самому дьяку Емельяну Игнатовичу, што посполство наше вельможный гетман сим прелестным обвожденьем бесчестит и срамит и штоб Емельян Игнатович то до их пресветлых величеств довел, а на то вы товариством мне и сопровождены, что москальского роду и по-москальски говорить горазды, отчего имаю на вас великую надежу, братие.

— Эге, — в очередной раз протянул, закончив, Жлоба. — Нутко, ещё раз зачту.

— Не надо, Яким, — остановил бойкий Задеринос (он, действительно, был сильно курносым). — Понятно теперь, чего Галухи третий день нет. Попался он, как муха в мёд. Хорошо, нам велел отстать, а то бы и мы с тобой у чертяки старого под замком сидели.

Казаки заспорили, что им надо делать. Алёшка жевал чёрствый калач, слушал. Понемногу начинал понимать, в чём загвоздка.

Запорожское войско — оно само по себе, а его вельможность — сам по себе. Друг дружку они не любят. Казакам гетман вроде бы и начальство, но жалованье они получают не с Украины — из Москвы, потому плюют на Киев и живут, как им вздумается. Но Москва платит не в срок, затем и Галуха прибыл. Однако хитрый Иван Степанович полковника к царю пускать не хочет. Желает, чтоб запорожское жалованье шло через его руки, и тогда козацкой вольности конец. А, как выкрикнул в сердцах Жлоба, «коли вольности не станет, на что я от боярина в Сечь бежал?»

Всё это было для Алёшки внове. Глядишь, и в грядущей великой жизни сгодится. Это сейчас Малороссия далеко, какое школяру до нее дело. Но будущему митрополиту, тем паче патриарху, до всего докука быть должна.

— А ты чего сидишь? — оглянулся на него Задеринос. — Дуй назад, пан полковник ждёт. Передай, панове асаулы всё зробят, как наказано. Накося тебе на орешки.

И алтын сунул. Тоже, между прочим, деньги.

Обратно Лёшка еще быстрей долетел. На дворе уже почти совсем стемнело, окна палат уютно помигивали огнями. Гайдук всё дрых, изо рта на ворот свисала слюна.

— Панове асаулы всё зробят, как наказано, — слово в слово доложил школяр полковнику на ухо. Тот с облегчением перекрестился, похвалил посланца:

— Хрррр-фюууу. Шустрый ты, хлопчик. Хрррр-фюуууу. Тебя как зовут?

— Ну, попенко, держи, что обещано. Только гляди — мовчок.

Дукат Леха сунул за щеку.

Глядя, как бережно парнишка тянет за рукоять, как дышит на клинок и любуется затуманившимся булатом, Галуха засмеялся. Смех его мало чем отличался от храпа.

— Э-э, Лешко-попёнок, не быть тебе монахом, а быть козаком. Вырастешь, вспомнишь, шо тоби Симон Галуха напророчив.