Девятный Спас

Ни разу ещё не бывало, чтоб он к полуночи домой не вернулся!

Когда, наконец, во дворе заскрипели ворота, а по каменным плитам простучали подковы, Василиса просияла и бросилась к окну.

Кинув поводья челядинцу, из седла спрыгнул — нет, то был, увы, не Петруша, а дядя. Фонарь, что держал в руке слуга, давал немного света, но довольно, чтобы увидеть: Автонома Львовича сопровождали лишь четверо охранников. Он приехал без сына!

Это было ни на что не похоже, но, по крайней мере, сейчас окончится мука неизвестностью.

Она повернулась, чтобы бежать навстречу, поймала на себе недоуменные взгляды своих верных обожателей.

— Это… дядя, — объяснила она, прижав руку к груди, где трепетало взволнованное сердце.

Лица трёх друзей сделались ещё изумлённей. Они и не думали, что железный гехаймрат способен пробуждать в ком-либо столь пылкую любовь. Когда дева выбежала из салона, Никитин сказал:

— Должно быть, с домашними он мягок и любезен. Со строгими начальниками такое бывает.

Алёша высказал менее добросердечное предположение:

— Хорошо, коли со всеми домашними. А что ежели он, бес, одну племянницу обхаживает? Она юна, неопытна, а Зеркалов похабник и ловок в чужие души влезать.

— Коли так, раздавлю паскудника старого, как вшу! — грозно пообещал Илья.

Но быстроногий гехаймрат был уже близко, из раскрытой двери донеслись шаги и голоса.

— …Уехал и нет его! — возбуждённо говорила Василиса. — Ничего не сказал. И лицо было, словно ставнями закрытое… Дмитрий за ним приезжал, но говорит, будто не знает ничего. Мол, велено было передать от тебя Петруше, чтоб ехал, а куда и зачем — неизвестно. Где он? Ведь ночь уже!

Вошёл Зеркалов, посмотрел на поднявшихся с мест приятелей, задержал взгляд на Дмитрии.

— Ну уж ей-то мог бы сказать, что сын при мне будет, — сказал он.

Никитин тихо молвил:

— Как можно? Я слово дал.

Седоватая бровь гехаймрата чуть изогнулась, глаза воззрились на Дмитрия с интересом, будто открыли для изучения ранее невиданный предмет.

— Ты видел, что я себе места не нахожу, и ничего не сказал?! — ахнула княжна.

— Я слово дал, — повторил Никитин несчастным голосом.

Василиса вспыхнула от гнева:

— Я думала, он рыцарь прекрасный, а он слово дал!

Конец фразы дева произнесла с отвращением.

На лице Автонома Львовича возникла добродушная улыбка, совсем не шедшая его резким чертам.

— Ступай к себе, Василисушка. Мне с молодцами нужно о деле говорить. Но спать не ложись. Будет у меня потом и с тобой беседа, важная.

— Скажи! — взмолилась она. — Всё ли ладно с Петрушей?

Он ответил ласково и очень тихо, чтоб не слышали остальные:

— Ладней и не придумать. Скоро сама узнаешь. Ступай.

Едва барышня вышла, Зеркалов нетерпеливо махнул подчинённым, чтоб садились, ибо сейчас не до чинопочитаний.