Дева в саду

Поттеры действительно могли за потерей вещей не заметить потерь более серьезных.

– И все же, – мрачно добавил он, – я смутно чувствую, что должен тебя остановить, предостеречь, или как это называется. Бог весть почему я ощущаю ответственность за тебя и твои выходки.

– Именно бог весть! Вы за меня в этом смысле нисколько не отвечаете – нисколько. И я не принимаю вашей ответственности. Я сама в ответе за себя сегодня и впредь. Одна беда: ведь я люблю вас!

– О боже, – выдохнул Александр и, то ли одержимый неким демоном тактичности, то ли движимый чувством момента, мимолетным чувством или непреодолимой волей Фредерики, добавил: – Как знать? Может быть, я тоже тебя люблю…

Александр был человеком слова. Сказанное овладевало им моментально. Он уже думал с бессильным ужасом, что его слова – правда, что, лишь произнеся их, он возвел их в ранг истины. Возможно, лишь молчание до поры оберегало его от них."

"– Но ты сама видишь, – уныло продолжал он, усугубляя обиду, – что это ничему не поможет и ничего не изменит для нас. Это попросту невозможно.

Но Фредерика уже водворилась у него на коленях лицом к нему и уткнулась лицом в его лицо. Она ерзала, гладила, цапала… Он шлепнул ее слегка по бумажной юбке и увидел на мгновение бумажные клочки, парящие в летнем воздухе над раскинутыми голыми ногами золотисто-рыжего существа. Его плоть отозвалась помимо его воли. Фредерика – возлюбленная еще более невозможная, чем Дженни.

– Прекрати немедля, несносное созданье! Сиди спокойно. Я не совращаю детей.

– А я не ребенок. И совращать меня не нужно.

– Для меня ты ребенок. И девушка.

Красиво удлиненное, грустное, ласковое лицо Александра было к ней ближе, чем она осмеливалась мечтать.

– Я не девственница, нет! – завопила она в пароксизме наглости и отваги.

В конце концов, был же Эд с его пальцами, был кусачий Кроу. Если она в чисто биологическом смысле осталась нетронута, то это скорее случайность…

Мир вокруг Александра куда-то поплыл.

– Ты не девственница? О боже!

И он принялся целовать ее жадно, рванул ненароком бумажную юбку… На этот раз отодвинулась Фредерика и уставилась на него не слезливо-преданно (чего он опасался), а с неким властным вызовом. Как быстро она повзрослела… Александру стали отчасти любопытны время и место ее первого раза.

– В мое время мы… по крайней мере девушки, были более невинны. А может, у нас меньше было возможностей…

– Сейчас тоже твое время, – едко отвечала она и добавила, как некогда старик, показавший Генри Джеймсу, что многоречивая уклончивость не есть ложь, по крайней мере, в пределах Хай-стрит и Виндзора: – Ты в нем живешь.

Какое-то время они молча слушали яростную трескотню птиц.

– Я не выдержу сейчас новых осложнений, – сказал Александр.