Дева в саду

Со смехотворностью ситуации трудно было примириться заносчивой Фредерике, но Кроу велел:

– Ляг."

"И она легла. Кроу стал легкими касаниями ласкать ее всю сверху донизу. Фредерика закрыла глаза. От этого сильней кружилась голова, зато не было видно его глупо сияющей физиономии. Пальцы его заскользили в рыжих волосках, во влажных впадинах, ей вспомнился Эд, и тело ее само собой напряженно выгнулось. Потом вспомнился мощный, разумный ритм белых тел в темных зарослях. Кроу изучал ее, пробовал то и это. Вот он нагнулся и стал водить ей по коже ртом, закрытыми веками, мягкими верблюжьими ресницами. По коже бежали мурашки то сладкие, то щекотные. Смутное желание мгновенно оборачивалось весьма конкретным раздражением, и эти переходы длились и длились. Вдруг он резко дернул нежную кожицу у нее между ног. И тут же поцеловал, там, где вспыхнула боль. Фредерике стало мучительно хорошо, невыносимо стыдно и попросту тошно от выпитого вина. От этой смеси чувств она невольно и резко дернулась прочь.

– Лежи, – сказал Кроу, снимая халат.

Фредерика села и осмотрела его нижнюю часть: розовая кожа с синим подтоном и малиновым крапом (те же цвета, что на расписном потолке), воспаленно-красный кончик его орудия. Кроу лег к ней вплотную и принялся хищно, до синяков, кусать ей шею. Все его движения сделались четки и яростны. Он попытался силой разжать ей бедра, но в ответ она невольно скрестила ноги, сплела их, как Дафнины корни.

– Не бойся, больно не будет. Или будет, но лишь слегка, это сладкая боль, желанная, без нее не было бы той особой неги…

От вина, от нервов, от странного гипноза вежливости Фредерика, возможно, и позволила бы Кроу довершить начатое – если бы только он молчал. «Желанная, сладкая боль» подействовала как удар тока. Фредерика инстинктивно поджалась, и ее костлявое колено угодило Кроу в двойной подбородок.

– Не дергайся, – сердито буркнул он, потирая лицо, но Фредерика уже очнулась; она вильнула, отодвинулась и принялась холодно разглядывать его толстое сатирово брюшко и розовые причиндалы на белой простыне.

– Я в туалет, – объявила она, скатилась с матрасного горба и как кошка вскочила на ноги.

– Конечно.

К Кроу вернулась его обходительность. Но медовый голос пребывал в странном несоответствии с малиновым лицом и бело-розовыми складками дрябловатой плоти. Фредерика решительно прошагала в ослепительном свете, лившем из обагренной убийством потолочной пустыни, и заперлась в богатой уборной, от души щелкнув замком. Только здесь, сидя на краю мраморной чаши, она осознала, насколько ошарашило ее все произошедшее. В Солнечный покой она больше не вернется, но и в уборной оставаться нельзя. Она сгребла необъятное белое полотенце и завернулась в него, как в тогу.