Детские странствия

Я стал прилежно рисовать и вскоре тоже добился в этом деле успеха, но он не пошел мне впрок.

Хорошо было учиться у Ивана Емельяновича, но, кроме него, учил нас еще отец Виктор. Этот маленький, тощий, никогда не улыбавшийся попик, с жидкими, как у младенца, волосиками на темени, держал в страхе божьем все училище - и учеников и учителей.

На его уроках приходилось сидеть не шевелясь и не открывая рта.

Но как тут было утерпеть, когда на уроке во время изучения рангов и степеней святых Потапов нарисовал в своей тетрадке архиерея в митре, такого же тощего, как отец Виктор, и подсунул мне тетрадку. Я тотчас же стал пририсовывать архиерею трубку. Тем временем батюшка, расхаживая по классу, перечислял: святители, преподобные, ангелы, архангелы…

- А у нас в волости есть горшечники, кирпичники, - шепнул я к слову Потапову, дорисовывая трубку.

Потапов громко фыркнул. Отец Виктор подскочил к нему:

- Чего смеешься?

- Васька говорит, - кивая на меня, сказал Потапов, - что есть еще святые горшечники и кирпичники.

На свою беду, я не успел убрать с парты архиерея с трубкой.

- Кто рисовал? - закричал батюшка.

- Я рисовал, - смело ответил Потапов.

Отец Виктор схватил его за волосы:

- Я тебя, озерская вонючка, научу, как святителя рисовать с трубкой!

- Батюшка! - вступился я за своего приятеля. - Он только архиерея рисовал, а трубку я ему пририсовал.

- Ах ты, Манечкин жених! вскрикнул батюшка и, выпустив волосы Потапова, вцепился в мои.

Он вытащил меня из-за парты и так поддал мне коленкой, что, ударившись головой о дверь, я вылетел из класса.

- Чтобы я тебя, безбожник, не видел больше в училище! - крикнул он вслед мне.

«Пусть бы он избил меня еще больнее, пусть на каждом уроке дерет меня за волосы - все перетерплю, только бы не выгоняли из училища», - думал я, стоя в коридоре'.

Один я из нашей деревни дотянул до старшего класса, в какие морозы бегал в училище! Все спировские мужики говорили: «Ай да Васька Буйдин! Выйдет из парня толк - не иначе как быть ему в городе на жалованье». Дома рассчитывали уже, сколько мне положат в месяц, и вдруг - выгнали из училища! Вот тебе и жалованье!

На перемене, выйдя из класса и увидев меня, стоящего в коридоре, батюшка закричал:

- А ты чего тут, щенок? Пошел вон! - и вытолкал меня во двор.

Стоя посреди двора, я горько плакал.

Ребята, вынесшие мне кафтанушку и шапку, утешая меня, громко ругали отца Виктора.

- Чего это батюшку ругаете? - спросил появившийся на дворе Иван Емельянович.

Ребята наперебой стали рассказывать, как отец Виктор рассерчал на меня за пририсованную к архиерею трубку и за святых горшечников.

- Про горшечников это совсем зря, и трубку, конечно, не следовало рисовать, - с улыбкой сказал Иван Емельянович. - Так что нечего вам батюшку ругать, он вас уму-разуму учит.