Теткины детки

Арик хохотал и открывал коньяк.

Рядом с большим домом стоял еще один, поменьше, о двух этажах, но тоже из красного кирпича.

— Аркашеньке, — прожужжала Рина на ухо Татьяне. — Когда женится, — и повела на экскурсию по дому.

Домик был хорошенький, как конфетная коробка, с розовым кафелем в ванной, обоями в цветочек и семейными фотографиями в серебряных рамочках, развешанными по стенам. Чтобы Аркашенька не забывал родителей. В спальне на кружевном покрывале лежали две розы — белая и алая, слева и справа.

— Она что, с ума сошла? — тихо спросила Татьяна Лялю. — Пластмассовые цветы, как на кладбище.

— Сейчас модно, — так же тихо ответила Ляля. — Как в лучших домах Филадельфии. Гнездо любви, черт возьми, — добавила она мрачно и повернулась к Рине: — А что, у Аркашеньки кто-нибудь есть?

— Боже упаси! — воскликнула Рина и даже взмахнула рукой, как испуганная курица крылом. — Боже упаси! Он еще так молод, совсем ребенок! Нежный мальчик! — и начала жаловаться, что строительство дачи материально их совершенно подкосило и что надо срочно что-то предпринимать.

— Ну, предпринимать — это как раз по части Арика. Он у нас предприимчивый, — сказал Леонид.

— И эти облигации… — бубнила Рина. — Все обесценилось. Газетная бумага и та дороже. Тетки нарочно их мне завещали, знали, что они ничего не стоят. А самое ценное она с собой увезла, в свой Израиль, я знаю.

Татьяна вспомнила обшарпанный шкаф тетки Муры, и ее передернуло.

В новенькой кованой беседке, еще не успевшей увиться виноградом и оттого казавшейся пустой и неуютной, будто поставленной на семи ветрах, Арик жарил шашлыки. Дым поднимался вверх, обволакивал коричневую лысину, лез в глаза, высекая тяжелые, дымные, жгучие слезы.

— Как раньше. — Арик утирал мокрые щеки. — Как в Мамонтовке. Да? — И глаз его наливался новой шашлычной слезой.

Через месяц от тетки Муры пришло письмо.

— А ехать вам совсем ничего! — радостно сказал человек по имени Рудик."

"Совсем ничего — это две пересадки на метро, час на чужой ноге, носом в волглую плащовку чужой куртки, к концу зимы впитавшей все мыслимые и немыслимые запахи муниципального транспорта — тяжелого пота, немытого тела, невыполосканных стиральных порошков, французских духов польского производства и освежителей для полости рта, слегка подпорченных застарелым кариесом и свежим перегаром. Потом минут пятнадцать на автобусной остановке. Ноги — в ледяной жиже, голова — на ледяном ветру. Пятая остановка ваша. Дорогу сразу не переходите, дойдите до перекрестка, буквально пятьсот метров, там осторожней под горку, мальчишки раскатывают, скользко очень. На перекрестке светофор, только плохо работает. Неправильно показывает. Дождитесь красного — да-да! именно красного! — и бегите как можно быстрей.