Дети белой богини

Действовать он будет по обстоятельствам.

Город спал, спала Долина Бедных. Завьялов посмотрел на часы. Без пятнадцати два. Через пятнадцать минут у него свидание. Прошелся взад-вперед вдоль забора. Почувствовал холод. Все предусмотрел, а вот о том, что на улице зима, забьш начисто! Нащупал в кармане пистолет. Где же ты ходишь, Герман? Почему медлишь? Ему показалось, что с тех пор, как вышел из коттеджа, прошла вечность. Несколько раз крепко сжал и разжал пальцы. Только бы рука не онемела!

И вдруг... Да, к дому мэра шел человек! То­ропливо, почти бежал. В конце длинной прямой, после которой был поворот на улицу Восточную, горел яркий фонарь, и под ним, в кругу света, мелькнула высокая фигура мужчины. В руках он что-то держал. Шел очень быстро.

Это был он, Герман Горанин. Кто же еще? По верху глухого кирпичного забора, опоясывающе­го особняк мэра, на расстоянии метра прилепи­лись электрические лампочки величиной с тен­нисный мячик. Света здесь было достаточно. И он шагнул из-за угла в этот свет.

Горанин шел так быстро, что почти задыхал­ся. Наконец стало видно: в руках у него сверну­тый в трубку плакат. Тот самый рисунок. Значит, не ошибся! Герман его заметил. И побежал. При­близиться Завьялов не дал. Достал пистолет. Снял его с предохранителя. Спокойно сказал:

- Стой!

Горанин остановился метрах в двух. Поднял левую руку:

- Спокойно, Саша. Спокойно.

Он был в расстегнутой куртке, огромный, волосы растрепаны, а глаза... Глаза безумные! В них было отчаяние и бесконтрольный живот­ный страх. И вдруг губы у Германа задрожали. Лицо сделалось жалким, он как-то потерянно спросил:

- Зява, неужели... Неужели ты это уже сде­лал?

- Что сделал? Ты стой, не дергайся. Я ведь и убить могу.

—Хорошо. Я стою.—Герман обернулся, посмот­рел в сторону Фабрики, словно кого-то ждал, и повторил: - Я стою. Давай спокойно поговорим.

- Ну давай поговорим.

- Где она?

Завьялов понял, что речь идет о Веронике. И кивнул через плечо в сторону особняка:

- Там.

Герман сделал шаг вперед, словно хотел на него броситься. Он поднял пистолет:

- Ты думаешь, я шучу? Все, конец тебе, Гора. Я поймал тебя за руку.

- Хорошо. Ты меня поймал.

- Ты взял рисунок. Думал, что я сплю, да?

- Нет. Я так не думал. Я не ложился. Ждал. Но мне и в голову не пришло, что ты взял писто­лет! Какой же я кретин! Идиот! Сам виноват!

- Я хочу, чтобы ты сейчас вошел в дом. Герман еще раз обернулся. Что Горе надо там, на Фабрике?

- Зачем мне идти в дом?

- Надо. И не в!думай убежать. Ты сказал: что­бы найти убийцу, найди самого опасного для себя человека. А мне не надо его искать. Это ты.

- Ты ошибаешься, Саша. Убери пистолет.

-  Нет. Ты убил Машу. И Косого ты убил. А'ночью вывез его труп и бросил у пивнушки.

- Хорошо, хорошо. Я...

- Стой на месте!

- Хорошо, ты же видишь, я не двигаюсь.

- Ты брал мои рисунки. А потом делал это.