Десантник на престоле

Но все одно — тяжело.

— Никто не спорит. Но наша работа нужна Отечеству, как это ни странно. Не знаю, как вас, а меня эта мысль греет. Я ощущаю себя кавалеристом на острие решительной атаки. Решающей исход не только сражения, но и войны. И знаете, это наполняет мою жизнь смыслом. Какой-то глубиной, что ли. Вкусом и цветом. Это как кровь на разбитых губах, обостряющая чувства, вызывающая в тебе ярость и холодную, расчетливую злость. Наверное, как-то так.

— Николай Иванович, никогда не думал, что вы настолько пропитаны воинским духом.

— Ах, оставьте! Какой из меня воин? Это просто полнота жизни, ее насыщенность и цельность так проявляются. Никогда не променяю эти ощущения на какой-нибудь сытый покой. Не смогу. Мне проще умереть.

Путилов встал с плетеного кресла и подошел к окну, из которого открывался прекрасный вид на корпуса Академии. Впившись глазами в плац, окраина которого была оборудована спортивными брусьями, кольцами и турниками, он застыл и замолчал. Астафьев несколько секунд сидел, наблюдая за Николаем Ивановичем. Потом встал, подошел и положил ему руку на плечо.

— Поверьте, многие из нас ни за что не вынесут отлучения. Может быть, это глупо, но меня самого до мурашек пробирает мысль о том, что меня снова удалят от настоящей деятельности, опять превратив обучение будущих офицеров в тот ужас, каким оно было раньше, при Николае.

— Офицеров! Да какие это офицеры? Вспомните, как их Алексей Петрович крыл? И за дело крыл!

— Так иных и не было! Единицы зерен пробивались сквозь легион плевел.

— Да… пробивались и гибли. Нахимов, Тотлебен… Они поплатились своими жизнями за «оленизм» руководства, — грустно усмехнулся Николай Иванович, — как частенько говорит цесаревич.

— Оленизм? — удивился Александр Иванович.

— Я и сам не знаю, почему Александр называет некомпетентных и не здравомыслящих людей подобным словом. Чем провинились эти животные? Бог их знает. Впрочем, это не первое необычное слово, которое проскакивает в лексиконе цесаревича.

— И где он их набрался?"

"— Вы у меня спрашиваете? — Путилов улыбнулся. — А вы раньше за ним необычных оборотов не замечали?

— Нет.

— Видимо, вы мало с ним общались. В приватной обстановке, особенно когда увлечется, он ими просто сыплет. Вроде русский язык, а слова и обороты совершенно незнакомые.

— Любопытно!

— Еще бы. Как что-нибудь скажет, так хоть стой, хоть падай. Смотришь на него. Слова знакомые вроде бы, а смысл уловить не можешь.

— Может, его правда в Америке подменили, как нам в брошюрке запрещенной писали?

— Да бог с вами! Его подменишь! — рассмеялся Путилов. — Он же и до поездки в Америку подобными вещами славился. Впрочем, если вам так интересно — поговорите с ним сами. Я в эти детали не лезу.