Дерзкий

Не было… Ну и мне перепадало, конечно… Ну да ладно… Потом мы стали ходить к Хороводу… Ну, то есть, к дяде Михе, тренеру. И научились уворачиваться. Так что во всем есть положительные стороны. Не лупи нас мать, мы бы не стали чемпионами. Хоровод нас прям вытаскивал. Если б не он… Лешка бы точно вперся куда-нибудь, он такой… Очень жесткий и взрывной… Был. Не терпел ничего, всегда, если что-то не нравилось — выступал. Я его тормозила, конечно, но тоже не до конца… Потому что сама такая же. Сложно было терпеть. После того, как родителей лишили прав, мы загремели в детдом. Ну, там, конечно, несладко было, но нам вдвоем нихрена не страшно. Мы тогда уже вполне способны были даже взрослому навалять, особенно вдвоем. Конечно, придурки могли толпой навалиться, но как-то обошло. Не трогали нас. И мы никого не трогали…

Вадим наклоняется и целует меня в шею, поднимается чуть выше, к чувствительному месту возле уха, и меня трясет от удовольствия. Такая простая ласка, а я умираю от наслаждения…

Или все дело в том, что это он ласкает? Поэтому так реагирую?

— Брат правда убил тех троих? — спрашивает Вадим, нехотя отрываясь от меня уже в тот момент, когда я, забыв про свои откровения, тянусь к нему за поцелуем.

Разочарованная, я опять откидываюсь ему на грудь, забираю травинку из пальцев и прикусываю.

В конце концов, почему не рассказать? Он и так все…

— Да. — Отвечаю нехотя, вздыхаю, — я не знала даже. Понимаешь, мы с ним как две половинки были, друг друга ощущали, даже если что-то у него болело, я тоже чувствовала… И в тот вечер я тоже почувствовала, понимаешь? Ощутила, что какая-то хрень творится, вот конкретно сейчас! Не на месте сердце было, помню, живот стянуло, словно били туда чем-то тупым… Лешке названивала, а он трубу не брал! И койка его у пацанов в комнате пустая стояла… Сейчас я понимаю, что он специально ничего мне не сказал, тихушник сраный. Знал, что отговаривать буду, стопорить.

Замолкаю. Потом добавляю абсолютно осознанную правду:

— А, если б не удалось отговорить, с ним бы пошла. И с ним бы… Черт… Может, это было бы и к лучшему…

Вадим не перебивает, не говорит пустых слов про то, что так нельзя, преступление и прочий бред, и я благодарна ему за это.

Настолько, что, выдохнув и стерев все-таки выступившие злые слезы, продолжаю:"

"— Он ушел в колонию, нам только-только четырнадцать… Писал мне оттуда исправно, такие письма смешные… Знаешь, про еду очень много. Что бы он хотел съесть, когда выйдет. Сгущенку, помню, хотел сильно. А еще — рахат-лукум, нам иногда спонсорская помощь перепадала в детдоме, он любил очень. Я ему собирала посылки туда, передачки с людьми. И ждала, когда будет можно подать апелляцию. Пересмотр дела, например. Его же на полные пятнадцать закатали, убийство с отягчающими.