Дерзкий морпех

Попыхивая папиросой, он смотрел на карту и сейчас видел не обозначение высот, лесополос и горных дорог, перед его застывшим взглядом проходили искореженные гранатометными взрывами, закопченные туши БМД, изуродованные трупы бойцов и офицеров, навсегда замерших в предсмертных позах. Дальше он представлял себе многочисленные похороны с рыдающими родственниками, рвущим душу оркестром, почетным караулом и траурным салютом.

В первую чеченскую Иван Серебряков командовал батальоном морских пехотинцев. На войну они попали в самый разгар людоедской мясорубки, когда огромная военная машина федеральных войск забуксовала на улицах Грозного и вайнахские боевики, засевшие среди развалин пятиэтажек, жгли грозные современные танки, как фанерные мишени. Повсюду лежали обезображенные трупы своих, чужих, мирных. Здесь смерть сняла свою самую обильную жатву. До покойников никому не было дела, и бродячие собаки, сбившись в стаи, праздновали кровавую тризну.

Морпехов прямо с железнодорожных колес бросили в бой. Такой войны Серебрякову видеть еще не приходилось, и тем не менее батальон, пройдя «кладбище» уничтоженной бронетехники, как волна цунами, врезался в оборону сепаратистов…

На вторую войну он вернулся уже командиром бригады, состоявшей из трех батальонов с разных флотов, усиленной артиллерийским самоходным дивизионом. Весь полученный в прошлую кампанию опыт Иван Иванович использовал на полную, в результате бригада, находящаяся на острие наступления, понесла куда меньше потерь, чем любое подразделение объединенной группировки.

И вот теперь, когда уже подписан приказ о возвращении частей бригады к местам постоянной дислокации, как черт из табакерки, появляется московский полковник Долгов. Все повторялось один к одному, как в январе девяносто пятого: «Добро пожаловать в ад».

От одной этой мысли Серебряков со злостью перекусил бумажный мундштук папиросы. Окурок, падая, ударился об утрамбованный земляной пол и рассыпался множеством рубиновых искр. «Черт!» – выругался полковник. Резко нагнувшись, поднял недокуренную папиросу и зажал в кулаке.

Его мысли были густыми и горючими, как напалм.

«Мусса им нужен, благородный враг. Таких надо на свою сторону переманивать, они будут новой Чечней управлять, – мысленно Серебряков передразнил Вадима Долгова. – Враг, он и есть враг, и, как раньше нас учили, если враг не сдается, его уничтожают. И нечего с Хаджибеем нянчиться, выследить его банду, навести штурмовики, а потом зачистить, кто остался, – и вся недолга. Дальше тем же макаром и остальных бабаев, как тараканов, вывести».

При всей логической правильности его мыслей, комбриг отчетливо понимал, что все это примитивно, как дубина неандертальца.