Дерзкая

И поэтому прежде, чем отвечать на мои самые безобидные вопросы, он долго и напряженно обдумывал слова. И если поначалу я считала, что его неторопливость, точность формулировок — просто черта характера, после нескольких недель общения стало ясно: Виллен существует в абсолютно невыносимой для него обстановке и вынужден взвешивать каждое слово."

"Доверял ли он вообще кому-нибудь? Я удивилась бы, если бы такой человек обнаружился. Марсен не в счет. Доверие к телохранителю сродни доверию к любому человеку, хорошо делающему свою работу. Это все равно, что доверять хирургу, умеющему хорошо вырезать аппендицит. Друзей же у Виллена не было, да и не могло быть.

Виллен еще неделю назад перевел меня из иерархии за многие километры в центр нескончаемого лесного массива в милый домик, окруженный несколькими озерами и полянами. Перевел без всяких комментариев и объяснений. Здесь было красиво, глухо и очень тоскливо. В причудливом двухэтажном доме находились около десяти человек прислуги, мужчин и женщин. Все относились ко мне, как и к Виллену, с трепетом и почтением. Стоило только кому-нибудь из них поймать мой взгляд, как человек тут же принимался вытанцовывать ритуальное приветствие. Сначала это меня немного пугало, потом стало смешить. А в конце концов опротивело. Меня раздражали безмолвные фигуры, бесшумно передвигающиеся по дому и постоянно кланяющиеся. Мне было бы совсем невыносимо, если бы не Марсен. Он постоянно находился где-нибудь поблизости, но ни на какие существенные вопросы не отвечал, ссылаясь на то, что Виллен мне сам все расскажет. Зато по нему, как по чуткому индикатору, можно было понять многое. Едва заметно, но довольно четко он реагировал на слова и действия окружающих, давая мне понять, как нужно относиться к тому или иному факту, как повести себя в той или иной ситуации.

Обстановка в доме была какой-то слишком ненатуральной, неестественной. Все обитатели лесного дома, включая и меня, постоянно находились в напряжении, несмотря на то, что источники этого напряжения были совершенно различными.

Все, кого я встречала в Первом мире, были сосредоточенны и серьезны, даже когда улыбались. Все словно находились под невидимым колпаком, причем общим для всех. Приглаженность и аскетизм обстановки, четкая субординация в пределах иерархии, да и вне ее, сделали людей похожими друг на друга, как близнецы. Одежда, разная по цвету и крою, была, в сущности, одинаковой: неизменно простой и функциональной. Полувоенное общество носило полувоенную одежду, четко дающую понять, кто есть кто.