День, вытеснивший жизнь

- Гляди, не жалко, только вниз не плюй.

- Э-э, деревня! Он вот глянул и уже доносит - полоротые с пушками по степи идут. Жди коршунов, они не спустят.

- От гад раздвоенный. Убираться надо скорей отсюда.

- Эг-ге! А это еще чего?..

Под наши сапоги на спаленную траву начали ласково ложиться белые листки. Синее небо было заполнено лениво кружащимися блестками.

- Листовки!

- Письмецо от милашки.

- В любви, поди, признается.

С охоткой хватали, с любопытством вчитывались.

На скупом кусочке папиросной бумаги под растопыренным орлом, сидящем на свастике, как на яйце, подслеповатый текст:

""Спеши спасти свою жизнь!

Жиды и коммунисты ведут тебя к гибели. ШВЗ - штык в землю!

Эта листовка является пропуском при переходе к нам в плен"".

Раньше пуль до меня донесся голос врага. Он не только возмутил меня, он поразил своей откровенной тупостью. С оскорбительной спесивостью предлагает - ""Спеши спасти свою жизнь!"" - и рассчитывает, что сразу послушаюсь, воткну штык в землю. От отца уже восемь месяцев нет писем. Он убит. Ими! ШВЗ - штык в землю. Как же, сейчас... И эта бесцеремонная грубость - ""жиды и коммунисты"" - должна мне нравиться? И непристойная игра на простачка пропуск даем, пользуйся... До чего же, оказывается, глуп мой враг. Родилось брезгливое к нему презрение. А уж того, кого презираешь, бояться нельзя.

Кто скажет, какими неуловимыми приметами питается наша интуиция? Не с этой ли первой немецкой листовки моя мальчишеская слепая вера в победу превратилась в убеждение?

Нинкин подкатил к бате Ефиму.

- Не скаредней же ты немца. Ась? Он мне бумажку дал, а ты, что ль, табачку пожалеешь?

И Ефим полез за кисетом.

- Ну и оторва ты.

Выстроились в походную колонну, снова двинулись по степи в полынном дурмане, под сатанеющим солнцем. Вдали погромыхивало, не я один невольно поглядывал на край неба: не выползет ли тучка, не нанесет ли дождя? Небо было чисто, дали прозрачны. Погромыхивает... Марш! Марш! Мы слышим войну.

6

Встретились первые раненые. У перегревшегося грузовичка с откинутым капотом двое в скудной тени кузова на корточках. Один баюкал руку на перевязи, у другого в марлевой шапке с охватом до подбородка голова, сверху петушиным гребнем грязная пилотка. Оба ярко белоглазые, иконно черноликие, дремуче заросшие, братски похожие друг на друга.

Их бесцеремонно обступили.

- Отвоевались, мужички.

- Подождешь, так вернемся, встретимся. Нас быстро заштопают.

- Тебе голову чинить будут али новую выдадут?

- Голова цела, уха нет.

- Немец, падла, откусил?

- Осколочком сбрило.

- Не горюй, поросячье пришьют.

За табачок - по закрутке на брата, все из того же неистощимого кисета бати Ефима - раненые поведали: позавчера тут надавили на немца, отбили два хутора, впереди по дороге торчит немецкая пушка и пушкарь при ней, полюбуйтесь.