Проект Деметра

Шок, паника, слезы мамы…Ночью никто не спал и я не сразу понял, что шум другой, тревожный. Вылетел в одних брюках, меч схватить успел, а ножны не снял… Щенок!.. Меня так и положили, даже не понял. Падал и видел, как отцу отрубают голову…

Эрлан опять отвернулся, пару минут молчал, собираясь с силами продолжить ворошить прошлое. Не думал что оно все еще горящее, больное.

– Очнулся утром, а встать не могу и крикнуть не могу. Лежу в крови отца, мамы, нашего с тобой младшего брата, и они рядом, вот, руку протяни… Я не понимал, что произошло, это было неслыханно, это было как если б небеса разверзлись…

Стражей всех положили. Они так и лежали во дворе, кто, где стоял. Отец Лири, страж нашего отца на куски был порублен. Мясо. А отрубленная рука так и сжимала рукоять меча…

Не помню, как выбрался, помню, что падал – кровь скользкая. На крыльцо вывалился, а там остальные.

Не помню куда шел, как или вообще полз. Помню ворота Порвершей. К ним стрелами девочка прибита, возраста Эйорики. Я столько раз ее видел, а так ее имя в голове и не уложилось.

Она мертвая смотрела на меня и будто корила – ну, что ж ты, даже имя мое не знаешь? И менялась лицом – Эя – она, Эя – она.

Все как в дыму, в бреду…

Я орал, слез не было, слов не было, только крик, животный, дикий. И трава в руке, с корнями, с землей… Как нас выдрали, как Порвершей, Самхартов, Сабиборов, Ольрихов, Шерданов, Ламархов. Всех!

Уже пылали дейтрины, лежали мертвыми девочки, которые уже никогда не станут матерями. Уже сравняли мой мельберн, положив всех – от только поступивших мальчишек до выпускников, и деттой и жреца.

Мне казалось, что это сон, бред, что все это неправда, потому что не может быть правдой.

Эрлан смолк, он больше не мог говорить. Ему чудился запах дыма и разлагающейся плоти и голова отца лежащая рядом с мертвой матерью, что обнимала мертвого малыша.

И все же заставил себя говорить. Он чувствовал, что именно этого больше всего не хочет Вейнер. И точно знал, что каждое слово предстает перед ним четкой картиной происходящего, и не с кем-то – с очень близкими ему людьми.

Эрлан чувствовал как ему плохо, как рвется изнутри "заткнись", как он хотел бы сбежать и не знать, не принимать, не чувствовать ту боль, что чувствовал тогда его старший брат.

Да, Лой мстил, но не только мстил, но и учил.

– Я остался один. Нас всегда было много, детвора носилась со двора во двор, приходили люди, приезжали друзья, соседи ходили в гости. А тут никого. Гробовая тишина. И боль. Боль в душе, боль в теле. Ты кричишь, а крикнуть не можешь, и не знаешь куда идти, что происходит, и остро хочется плакать и звать на помощь, и жалко до скулежа погибших, они стоят перед глазами и все тут. И, кажется, ты виноват, ты!

Я подыхал. Просто и пошло. Шестнадцать лет.