Дело Судьи Ди

Богдан ошалело уставился на него:

— В небесной милости своей владыка повелевает вам произнести праздничное пожелание.

Очки едва не свалились со сразу вспотевшего носа Богдана. Он водворил их на место пальцем и поднял голову, посмотрел на помост — туда, где в самом центре, лицом к югу, под желтым балдахином пребывал владыка. «Интересно, ему уже передали мой подарок или нет? — невпопад подумал Богдан. — Конечно же нет, там их столько, подарков этих… За седмицу не разберешь».

Посланец не собирался повторять дважды; его уж и след простыл.

Фирузе молча сжала пальцами локоть мужа и тут же отпустила.

— Давай, сынок, — сказал бек. — Перекрестил бы тебя — да Аллах не велит…

Богдан встал, и лучи телевизионных светильников скрестились на нем так же, как бесчисленные взгляды. Гомон зала медленно опал. Стало тихо.

И тут Богдану почему-то припомнился Дэдлиб.

«Есть только одна культура, просто одни продвинулись в ней больше, а другие — меньше…»

«Может, — подумал Богдан, — по телевизору он тоже меня увидит… и такие, как он… у нас их тоже немало…»

— Мы имеем лишь две силы, которые способны подвигнуть человека делать то, что порою так необходимо и так не хочется: поступаться собой ради ближних и дальних своих, — немного сипло начал Богдан. Покрутил головой, сглатывая внезапно вспухший комок в горле; поправил очки сызнова. — Это стремление иметь чистую совесть и стремление избежать наказания. Если люди перестают понимать, что такое чистая совесть, если перестают ощущать увеличение того груза, что волей-неволей копится в душе любого, остается лишь страх наказания. Страх за себя. Это тупик, распад, гибель. В истории были примеры… Нельзя дать сникнуть совести. А совесть… совесть — это долг перед тем, что называют святынями. Есть святыни частные — семья, дети, друзья… Но есть и общие для каждого народа. Только пока они живы, народ остается народом и не превращается в толпу, в шайку… У разных народов святыни разные. У одних почтительность сына и подданного да Жалобный барабан, у других — заветы Пророка и его плащаница… или небрежение благами земными и всечеловечность какая-нибудь… или, наоборот, права человека… или какое-нибудь сражение с врагом, который и врагом-то быть давно уж перестал…

«Долго говорю, — вскользь подумал Богдан. — И сбивчиво. Не умею я этого… То ли дело цзайсян — как красиво завернул! Надо скорей…»

— Святыни каждого народа для всех других — не более чем предрассудки. И это не обидно. Не обидно! Иначе и быть не может! Нельзя обижаться на то, что твои святыни для любого соседа — предрассудки, но и нельзя дать заразить себя этим отношением к ним. Беречь свои святыни каждый народ должен сам. Никто за него это не сделает. А беречь — это значит, в том числе, и не навязывать силой.