Добрый друг Декстер

Данко обернулся и схватил свой пистолет для игры в пейнтбол как раз в тот момент, когда массивная фигура Кайла Чацки заполнила собой дверной проем. Как я и опасался, он опирался на костыль и держал пистолет в потной дрожащей руке.

— Сукин ты сын… — начал он, но доктор Данко, решив не слушать речь Кайла, выстрелил.

И раз, и два, и три.

Челюсть у Чацки отвисла, он недоуменно взглянул на доктора и стал валиться на пол. Данко опустил пистолет.

За спиной Чацки стояла моя любимая сестренка Дебора. Такой прекрасной картины я никогда не видел. Мне особенно понравилось то, что в ее твердой правой руке находился пистолет «глок». Она не стала тратить время на то, чтобы потеть или обзывать Данко нехорошими словами. Сестричка просто сжала челюсти и два раза подряд выпалила в грудь доктора. Удар пуль оторвал его от пола и бросил на стол или, вернее, на отчаянно визжащего Доакса.

В помещении долго царила тишина, если не считать воплей неугомонного Тито Пуэнте. Затем Данко соскользнул со стола, а Дебора, опустившись на колени рядом с Чацки, проверила его пульс. Уложив героя в более удобную позу, она поцеловала его в лоб и взглянула на меня.

— Как ты, Декс? — поинтересовалась сестричка.

— Я буду в полном порядке, — ответил я, ощущая приятное головокружение, — если ты вырубишь эту ужасную музыку.

Она подошла к старой магнитоле и выдернула шнур из розетки. Наступила благостная тишина, и Дебора посмотрела на сержанта Доакса. Стараясь не выдать своих чувств, она произнесла:

— Сейчас мы тебя отсюда вывезем, Доакс. Все будет в полном порядке.

Сержант забулькал, и Дебора положила руку ему на плечо. Затем, резко развернувшись, приблизилась ко мне и, освобождая меня от пут, прошептала со слезами на глазах:

— Он в ужасном состоянии, Декс.

Когда Дебора сорвала остатки клейкой ленты с моих запястий, я, надо признаться, не испытывал сильных страданий в связи с состоянием сержанта. Не испытывал, потому что наконец освободился. Освободился от клейкой ленты, от доктора, от необходимости оказывать услуги и от самого сержанта Доакса.

Пока Дебора вызывала по рации наших друзей из полицейского управления, я с трудом встал и потянулся, чтобы размять мускулы. Затем подошел к столу, снедаемый любопытством. Протянув руку, я снял прикрепленный к краю столешницы листок бумаги. На листке давно мне знакомым тонким почерком доктора Данко было написано: «Предатель». Пять из девяти букв вычеркнуты.

Я посмотрел на Доакса. Он ответил мне взглядом широко открытых глаз, в которых я прочитал ненависть. Заявить о своей ненависти вслух ему уже никогда не удастся.

Теперь вы видите, что некоторые истории имеют по-настоящему счастливый конец.