Дед Снегур и Морозочка

Эксклюзивное предложение исключительно для сотого покупателя, а вы как раз такие по счету.

– Согласны, – закивали старики.

– Как «ракушки» ни обзови, они все равно «ракушки», – философски заметил Анатолий, запихивая продукты в пакеты, – от названия ничего не зависит, главное – суть!

– Что вы хотели? – устало спросила у меня Светлана, когда пенсионеры, веселые, как волнистые попугайчики, покинули супермаркет.

– Не знаю, – в растерянности ответила я, – совсем из головы вон.

– Сочувствую, – неожиданно прониклась ко мне кассирша, – сама после этих покупателей в сомнение впала, кто я: Мишкина Надежда или Хрюшкина Света? Не дай бог опять их увидеть!

О так и не выпитом кофе я вспомнила лишь в тот момент, когда приблизилась к «Мерседесу» Тимофея. У иномарки оказались затонированы не только боковые окна, но и лобовое стекло. Правда, оно имело слабую дымчатую окраску, и я увидела за рулем очертания мужской фигуры.

Я помахала рукой, но Морков даже не пошевелился. Мне стало не по себе, я дернула за ручку передней дверки, та очень легко поддалась. Любой оперативник, увидев незапертую дверь в квартиру, моментально сообразит: внутри его поджидает неприятный сюрприз. То же правило срабатывает и в отношении машины, поэтому, когда блестящая черная дверь без сопротивления открылась, мое сердце екнуло.

Тим сидел, откинувшись на спинку сиденья, его голова склонилась к плечу, рот слегка приоткрылся, глаза остекленели. Я вынула из сумки резиновые перчатки, фотоаппарат, сделала множество снимков, а потом соединилась с Чеславом.

– Осторожненько осмотрись там, – приказал он, – Леониду я сам сообщу.

Часа через полтора около «Мерседеса» притормозили две неновые иномарки и темный автобус. Из легковушки вылез хорошо знакомый мне Леня Ярошенко.

– Что у нас? – без особого энтузиазма спросил он.

– Не слишком радостное для тебя известие, – ответила я, – в машине тело артиста Тима Моркова. На первый взгляд следов насильственной смерти нет. Конечно, я не медэксперт, но труп выглядит целым, ни пулевых ранений, ни следов насилия. Есть предсмертная записка: «Мамочка, прости, больше не могу, очень устал. Эста, забудь меня поскорей и будь счастлива. Не могу жить, зная, что обрек близкого человека на невыносимые страдания. Тим».

– Самоубийство, – скривился Леонид.

– Не спеши с выводами, поговори с Чеславом, – посоветовала я.

– Я уже в курсе, – буркнул Леня, – ничего не залапала?

Я помахала перед его носом перчатками.

– Обижаешь, начальник.

– Сколько мы с тобой вместе работаем? – вдруг спросил Леонид.

– Лично со мной? Пару лет, а уж какой стаж у вас с Чеславом, понятия не имею, – пожала я плечами.

Ярошенко не принадлежит к членам нашей бригады.