Дед

Используя меч как костыль, Ганин поднялся. Утер ладонью от лица забытье, черное, беспросветное, и бросил вон. Варя. Варюшка. Вот папа твой на краю Вселенной, и, говорят, Бог с минуты на минуту начнет расчет – хороший твой папа или плохой? Темное скопил за душой или открыт для света? Тебе, конечно, опасаться нечего. И Бог для тебя будет как дедушка: ладонью погладит, окутает бородой.

– Пойду я, – сказал Ганин. – Спасибо тебе, отче.

– А то оставайся, – старик глянул на него снизу вверх. – Взявшись за руки, вступим в огонь для очищения. Молить буду за тебя: Бог даст, не утащат тебя грехи в ад.

– Утащат, – возразил Ганин. – Мои – утащат.

– Милостив Христос. Порою прощает грешников.

– Пойду, – повторил он.

– Ну, как знаешь, – старик понял, что в очистительный огонь вступать ему, похоже, придется в одиночку. – Мои вон тоже все разошлись, – он показал рукой на ряд пустых черных изб. – Не ведают, дурные, что от суда не убежишь.

Он вздохнул.

– Вот она, крепость веры. Как узнали, что подступает огнь, похватали пожитки и разбежались. А в былые дни вереницей ходили за мной: батюшко, помоги то, батюшко, исцели это. Сделаем, говорю, сруб и примем гари[2], как принимали их наши предки, пламенея сердцем. Да где там! С утра встаю, и уж никого, ни одной живой души. Даже собак увели с собой.

Ганин переступал с ноги на ногу.

– Может, того, отче… – сказал он.

– Что того?

– В другой раз войдешь в огонь. А сейчас идем со мной? Сам говоришь: от суда не убежишь. Успеешь еще предстать.

– Тьфу на тебя! – разозлился и замахал костлявыми руками отец Дормидон. – Уйди, маловерный! Куда я с тобой пойду? К сатане в объятья?

– Да нет никакой сатаны, старик! – разозлился в ответ Ганин. – Двадцать первый век на дворе. Пропадешь зазря, и все.

– Ничего-то ты не понял, – обреченно вздохнул поп. – Я тебе еще в тюрьме толковал-толковал, но, видно, дурная твоя голова московская не приемлет слов разума. Все это, – старик обвел руками поляну, – Бог! И там, – он указал на небо, – Бог! А все, что в ваших городах, в ваших трубопроводах, в ваших стеклянных домах, в кошельках ваших – сатана. И ведет на земле сатана с Богом последний бой…

– Очнись, – сказал Ганин. – Люди летают в космос. Пересаживают сердца.

– И что? Душа у тебя полегчала от того? И ежели полегчала, что ты из своего города убежал? Что шляешься среди лесов? А я скажу что: делаешь это, потому что сам знаешь – гнет тебя в городе сатанинская сила в бараний рог.

– А если так, что ж твой Бог это допустил? Что не показал свет? Дочери моей… – Ганин запнулся. – Ей за что?

– Бог сотворил людей свободными. Каждый волен выбирать, куда идти и что в копилку души своей класть – доброе или злое. А дочери… Не знаю я про твою дочь.