Дед

Нервный ножичек, непростой: на рукояти желобки для стока крови, и она уже течет по ним, льется Степина кровушка, орошает серую траву.

Кто-то в суматохе еще выстрелил – куда неизвестно. Улетела пуля в лес пугать птиц."

"Хрипел Степа, распластавшись на мертвом брате: горлом выходила кровь. Смотрели, стекленея, Степины глаза в небо: там в компании со смертью ждал Серега – «Тута я, братик, тута!» Был Серега нарядный – в белой тканой рубахе и белых штанах, умытый и причесанный. Белый чуб шелковистый лежал набок ровно.

Обнялись братья и горько заплакали, глядя сверху на землю. Это была их родная земля: она вскормила их, выходила и теперь была готова забрать их бренные тела. Вспомнил Серега, как ходил по борозде двухлетним малышом с мамкой за ручку. Впереди ехал трактор, управлял им отец. Земля раскрывалась перед Серегой – черная, неплодородная, пахучая. И Серегины розовые пухлые ножки – топ-топ, топ-топ.

Вспомнил Степан, как обжимался первый раз в стогу сена. Девица была молодая, крашеная – старше семиклассника Степана года на два. «Вот ведь подфартило! – соображал семиклассник, тиская девицу немилосердно. – Подфартило-то как!» И тысячи мыслей хаосом неслись в голове, пока слетали наземь синие школьные штаны: «Первый. Первый буду из класса. Всем ребятам расскажу». Только не бывать Степе первым в этом деле: оглядела девица юношеский его задор, рассмеялась и была такова: спрыгнула с сеновала и наутек. «Сука! – высунулся вослед голый Степан. – Сука!» – заорал.

Воспоминания, яркие поначалу, истончались, лопались, как мыльные пузыри. Лица сменялись формами, формы – сполохами цветов. Земля с небом перевернулись вверх ногами. Прокукарекал где-то петух. Потом стало светло-светло.

Иные говорят, пережив клиническую смерть, что там темень. Другие считают, что это уж как прожил жизнь: натворил делов, отяготил душу – значит, темно, праведно жил – значит, потусторонний мир будет светел. Степану со Серегой, отлетавшим, было светло: деревенские дурачки грешили матерщиной, пьянством, гулянками с бабами – невелика беда. Зато души их были бесхитростны и чисты. Господь, говорят, любит юродивых: ничего, что неверующие, включил братьям Фаворский свет.

Ганин пнул мужика с ножом, сломал ему руку. Налетел следующий, получил свое и исчез. Ганин перевернул Степу – Степа был мертв. Тронул Серегу – в Сереге не было жизни. «Серый! – позвал он. – Степан! Пойдемте? Пойдемте, а?»

Братья лежали, раскинув руки, и их кровь была повсюду, только не там, где ей полагалось быть – не в широких венах-артериях, накачивающих жизнью молодые сердца.