Дед

На ночлег они решили встать только к рассвету, до этого еще дважды чудом не попав под копыта животных. Побросав вещи, попадали на них как подстреленные. «Часового надо выставить», – сказал Виктор Сергеевич, но все уже храпели. Сам он какое-то время еще боролся со сном – прислушивался, силился разлепить глаза, но потом голова его упала на подбородок, тело обвисло, и заснул он там же, где и сидел, обхватив руками колени, обернувшись в брезентовую ветровку.

Снов не было. Была темень тьмущая, и лаяли собаки.

Ганин открыл глаза. Лай – далекий, прерывистый – остался. Вскочил на ноги и кинулся будить остальных.

Солнце висело над лесом, как большой розовый зефир – еще не нагревшийся в свою полную сатанинскую силу. Сколько они спали? Двадцать минут? Тридцать?

– Подъем! – зашипел Ганин. – Подъем!

Братья отмахивались, изо рта Сереги натекло на траву озеро слюны. Обещали физическую расправу. Жаловались мамке. Когда Ганин и присоединившийся к нему Виктор Сергеевич продрались сквозь сон к их разуму, лай стал уже четче, ближе.

Похватали вещи. Ломанулись прочь от лая – с шумом, как те кабаны. Они, по сути, и были кабанами, подумал Ганин, и теперь их гонят, травят собаками, и они несутся, вытаращив глаза, и не знают, что, возможно, главный охотник поджидает их впереди.

Наткнулись на ручей. Разулись, пошли по нему, думая, что так собьют след, но скоро бросили эту затею: ручей становился шире, кое-где воды было по пояс. Шли они медленно – слишком медленно для их ситуации, увязая ногами в песке, держа в дрожащих от напряжения руках скарб над головой.

Присели отдохнуть, вылезши из воды. Лая теперь слышно не было. Закурили, пылая пунцовыми лицами, и тут, кажется, впервые всех пробрало.

– Пролетела жизня, – сказал Серега. – Сколько дадут, когда поймают?

– Ничего не дадут. Положат прямо в лесу рядком, – Виктор Сергеевич промокал платком лысину, приобретавшую к концу лета цвет печеной картошки – коричнево-серый.

– А если сдадимся? Сами выйдем к ним и поднимем ручки? Пойдем на сотрудничество? – Серега желал знать. – Скостят срок?

– Четыре человека мертвых. Как сам думаешь? Скостят?

– В Питер надо идти, – сказал Ганин. – В Питере пытаться продать антиквариат, делать документы и уходить к прибалтам.

– А мамка? – вырвалось у Сереги. – Мамка наша будет как?

– Будешь мамке бандероли слать.

Они разом выдохнули дым.

Включилась высоко в деревьях кукушка. Прокуковала два раза и смолкла. Повеяло паленым снова.

– По ком кукует? – вздохнул Степан.

– По жизнé нашей проклятой, – сказал Серега.

– Двинули, – сказал Ганин.

– Двинули, – согласился Виктор Сергеевич.

После привала рюкзаки и вещи показались в три раза тяжелее. Холстину с мечом Ганин обмотал изолентой, из изоленты сделал ручку – чтобы перекидывать через плечо.