Дед

– Не надорвись, дедушка.

– Сам не надорвись.

Вскоре они застучали гвоздями, и Ганин был вынужден признать: со стариком дело пошло веселее. Один раскатывал, другой поправлял, забивали в четыре руки.

Вышла из дому Галя, глянула на них, ушла, ничего не сказав.

– Норовистая девка, – сказал дед. – Что мать ее была норовистая, что она. Говорили, мать ее могла ворожить и Гальке ворожбу передала по наследству. Баба моя люто ее боялась: Веденеевы, говорила, колдуны, им человека переломить, что спичку. И другие тоже. Только я не очень-то верю. Чепуха это, расплели бабы, им только волю дай. Деда я ее знал, Галькиного-то. Хороший был дед, на трубе играл. От фрица в сорок четвертом принес осколок в сердце. Врачи сказали: чтобы никакой трубы больше. А он не послушал: девятого мая, ровно в День Победы, взял инструмент и на школьном дворе сыграл. Потом поставил трубу, сел на стул, и кровь пошла горлом. Так и помер.

Старик прищурил глаз, примерился к очередному гвоздю.

– Эх, смертя, ты, смертя! Когда меня-то уже приберешь?

Молоток бахнул ему точно по пальцам.

Лицо деда побагровело. Прищуренный глаз распахнулся во всю ширь и бешено крутанулся по орбите.

– Ой, мать-перемать! Ой, больно-то как!

Ганин напрягся, подбоченился – приготовился ловить старика, если тот, тряся ушибленной рукой, потеряет равновесие и начнет падать с крыши.

Выбежала Галя:

– Что там у вас? Что?

– Дедушка молотком по пальцам тяпнул.

– Уф-ф, я думала, убило кого.

– Убило! – проворчал с крыши дед. – Вы небось тут бы и обрадовались.

– Да ну тебя, старый. Слезал бы, пока грехом не кончилось, – Галя махнула рукой и ушла обратно в дом.

Дед, отдышавшись, рассматривал теперь больную руку. Два пальца, большой и указательный, которыми держал он гвоздь, покраснели и припухли. В остальном рука выглядела терпимо.

– Пальцами можешь двигать? – спросил Ганин.

Старик подвигал.

– Веришь-нет, всю жизнь глазомер у меня был – во! В молодости из винтовки зайца первой пулей бил. Вся деревня гордилась: вот у нас Порфирий Иваныч каков! Соколиный глаз! Нитку в ушко игольное до сих пор могу вдеть – с ходу! И чтоб молотком мимо гвоздя – такое первый раз за всю жисть, – дед будто бы оправдывался за свой промах. Лицо его стало жалостливое, хмурое.

– Порфирий Иваныч, значит, – перевел разговор Ганин.

– Порфирий Иваныч.

– Ну, будем знакомы. Ганин. Андрей.

Сидя на крыше, они пожали руки. Дед – желая, видимо, показать, что есть еще порох в пороховницах, – сжал руку Ганина своей здоровой рукой словно тисками. Когда он увидел, как Ганин поморщился от боли, хорошее настроение тотчас же вернулось к нему.

– Москва? – подмигнул он.

– Так точно.

Они закурили, повернулись лицами к солнцу.

– Надолго ли пожаловали к нам?

– На побывку. Отдохну, переведу дух и дальше на передовую.