Дед

– Что застыли, парни? Табачок, спрашиваю, есть?

– Ты откуда взялся, дед? Из-под земли, что ли?

Лешему протянули сигарету, которую тот, перед тем как сунуть в рот, осмотрел и обнюхал."

"– Сами вы из-под земли. А я местный. Урожден в Конопатихе в тысяча девятьсот тридцать девятом году. Слышали про Конопатиху? Деревня здесь, за холмом. А вы, что ли, московские?

– Разные мы, – ответил за всех Ганин. – Понаехали отовсюду.

– П-а-а-наехали. А-а-тавсюду, – передразнил старикан. – Одно слово – Ма-а-сква. Язык у вас вроде русский, а звучит – как будто вы его жопой выдуваете.

Он поднес спичку к сигарете, втянул дым, и моментально его лицо стало похоже на старый сапог. Оно и раньше было старым сапогом, но теперь сапог скрючился и почернел еще больше. Дед закашлялся так, что все остальные испугались, что он выкашляет легкие и помрет. А потом – когда его чуть отпустило – швырнул сигарету на землю и стал топтать ее лаптем.

– Плоховатый у вас, табачок, ребята. Какой-то папоротник, а не табачок.

– Слышь, пацаны? «Мальборо» деду не вкатило, – сказал Серега Солодовников. – А ты не слишком борзый, дед? Табачок ему как трава-мурава, язык ему как из задницы – не боишься, что добрые люди в лесу тебя положат? Вон, из пулемета?

– Нашелся молодец, – сапог на месте дедова лица перерезала черная дыра – дедова ухмылка. – Пулемет твой годится только ворон пугать.

– Это еще почему?

– Дуло его видел? Кривое, как две мои ноги. И механизму уже лет под сто, ржавый насквозь. А в затворе пуля сидит – дернешь крючок, и хорошо, если не долбанет. А долбанет, так сразу сквозь ржавую железку прямо в твою дурную башку.

– Знаток! – усмехнулся Серега.

– Знаток, – согласился дед. – Поболе твоего на свете живу.

– А раз ты такой умный, чего же ты, дед, сигареты в лесу стреляешь по ночам? Сидел бы дома, курил бы свои.

– От бабы иду. Баба у меня живет в Кривоколенном. До Конопатихи семь километров полем.

– Ха! Гляньте, пацаны! – Серега цокнул языком. – По старому давно могила плачет, а он по бабам утек. Сколько ж твоей бабе лет, а?

– Да вот как тебе плюс еще немножко, да умножить на два.

– Что же ты ее к себе в Конопатиху не возьмешь? Все лучше, чем по полям бегать.

– Зато, сынок, я бегаю, да знаю, ради чего. А вот зачем вы ночами по лесу шарахаетесь – этого я умом не понимаю. Пулеметиком, смотрю, разжились, а в мешках небось крестики несете немецкие, а? Хорошо, слышал, крестики-то идут в Москве.

– Идут неплохо, – сказал Ганин. – Только дело не в немецких крестиках, дед.

– Ой-ли? – старикан прищурился. – А в чем же тогда? Походить, порастрясти мертвяков – милое дело. В Москве мертвяков любят. И чтобы кровушки побольше было. Если каска, то с дырой чтоб от пули, а коли ружьишко, то чтоб с насечками, сколько убитых.