Дед

– Не удивлюсь, если в рюкзаке у вас найдутся гусиные лапки.

– И колода крапленых карт…

– И ожерелье из зубов бывших любовниц.

Они посмотрели друг на друга, пожалуй, впервые за долгое время без неприязни и расхохотались. Из дерущейся кучи показалась взлохмаченная голова Сереги и спросила:

– Я не понял, Андрюха. Ты чо, за нас не впишешься?

Гудели до позднего вечера. Выпили все, что перепало от губернаторских щедрот. Потом послали телевизионщиков к эмчеэсникам – они обещаниями снять кино про героическое МЧС выклянчили у них бутылку самогона. Серега плясал казачка и, не удержавшись, так и рухнул замертво красной мордой в пыль. Треногу под камеру погнули. Степан обмяк, сидя на бревне. Взрослые мужики блевали на зеленую траву. Все было отвратительно.

Трезвый Ганин пошел бродить с телефоном – искать связь. С ним ушла Галина Веденеева. Так они и бродили по лесу – сначала молча, а потом потихоньку, сами того не замечая, стали перекидываться фразами, говорить. Когда опомнились, стояла над лесом огромная круглая луна. К тому времени Ганин успел рассказать про деда, про Варю, про проклятую огромную Москву, а Галя – про детство в деревне, про старую избу, в которой жили ее родители, про маму, которую почитали колдуньей, и про отца – черноглазого кудрявого красавца, рано сгинувшего при неясных обстоятельствах. Была Галя единственным ребенком в семье, выучилась на журналистку в областной столице. Пока все девчонки старались устроиться в городе, навостряли свои длинные ресницы на Питер и Москву, она, получив диплом, вернулась работать в райцентр – поближе к родной деревне. Серая земля не отпускала и ее тоже, тянула к себе – лаской, мольбами, тоской.

– Звали меня в Новгород – в губернаторский аппарат. Говорили: пару годиков поработаешь и, глядишь, двинут тебя дальше по административной части в большой город. Да только на что он мне? Что я там буду делать? Сталь, бетон… А у нас выходишь на откос, а внизу речка, Дубенкой зовется. И по обеим сторонам – песок, чистый-чистый, золотой-золотой. И такой на откосе воздух, такими разнотравьем и пряностями ударяет в голову, что хочется плакать – от счастья и от грусти. От счастья, потому все это есть. А от грусти, что однажды с этим придется навсегда проститься.

Про проститься Ганин кое-что понимал. Его в Москве ждала девочка пяти лет. В доме с его дочкой жил другой папа. Вокруг нее грохотала перенаселенная, жестокая, азиатская Москва. За ним самим тянулся тридцатилетний хвост неудач, вялой эрекции и нытья. И он отчетливо представлял себе: однажды весь этот бег закончится. Груды костей, которые он отрыл, перезакопал, кости, которые рассыпались в его руках как труха, кости, которые выскакивали из земли и белели, еще крепкие, не оставляли в этом сомнений.