Дориан Дарроу: Заговор кукол

Опишут маску и одежду, а в одежде примечательного мало. И маски такие есть у каждого…

Нет, нельзя. Осторожность. Отец учил, что превыше всего — осторожность. И значит… ничего не значит. Он должен ее догнать.

Девушка стояла у лавки бакалейщика, придирчиво разглядывая витрину. И он вздохнул, прижал руку к груди, пытаясь унять колотящееся сердце. Заставил себя пройти мимо, пусть и шел медленно, мучительно борясь с желанием коснуться ее шеи.

— Полфунта сахару, пожалуйста, — сказала девушка, и он вздрогнул, поскольку не мог не узнать этот голос. Неужели…

— Убей, — прошелестело ветром в ушах.

Сказал вслух, и грязная нищенка, что тянулась за ним от самого моста, нудно клянча подаяние, отпрыгнула.

— Я не буду. Не здесь. Не сейчас. Люди. Время.

— Я не хочу. Это все ты. И только ты. Но еще ведь рано? Рано, конечно. Я знаю. Я…

Прогрохотала карета, заглушая его ответ, и звон подков о мостовую смешался со смехом, которого, правда, не существовало. Пора было уходить.

Дождь давным-давно прекратился. Солнце, разгораясь, топило туманы, и молоко их стекало в грязную воду реки, подкрашивая ее желтым. И каменные крылья Регентского моста тяжко проседали под весом домов, а те глядели на воду узкими окнами и рисовали длинные тени.

Серые, как платье незнакомки.

Корзинка в ее руке была полна, и девушка неторопливым шагом направилась к Байчер-Роуд. Она то и дело останавливалась, словно желая поддразнить его, и когда замерла у очередной витрины — со шляпками и лентами — он тихо заскулил.

Солнце жглось. Он почти уже решился спрятаться, но голос велел:

Пришлось подчиниться.

Но вот девица — жестокосердная! — наконец, изволила поспешить. Теперь каблучки ее туфель звенели весело и бодро, юбка колыхалась, а незабудки на шляпке подпрыгивали, пока вовсе не вывалились из-за ленты.

Он поднял. Мертвые цветы воняли духами. И запах этот был чудесен.

Девушка исчезла в дверях доходного дома, что одним боком выходил на Кассон-стрит, а другим подпирал унылую громадину торгового дома.

— Я вернусь, — пообещал он голосу и, получив согласие, вскинул руку. Извозчик отыскался сразу. Повезло.

До подвала сырость добралась лишь к вечеру, когда кости старого дома, напитавшись дождевой водой, разбухли. Сквозь раскрывшиеся поры вяло сочилась черная жижица, и Фло приходилось то и дело подтирать ее, не позволяя скопиться в лужу.

Как будто у Фло иных занятий не было. Хорошо хоть девка, которую притащили, все еще не прочухалась, а значит лежала тихо и спокойно. А вот вторая наоборот заволновалась, задергала головой и цепью затрясла. Потом вдруг глянула на Фло мутными глазами и четко произнесла:

Фло со вздохом кинула тряпку, вытерла о передник замерзшие руки и подошла к безумной.

— Мама, — повторила та, протягивая сложенные лодочкой ладошки.