Дань для палача

Где черное, а где белое? Где добро и зло? И на какой из этих сторон стоит Сафин.

В мокром белье некомфортно, снимаю трусики, взяв полотенце, мочу его край, обтираю бедра и промежности. Так же белье, надев его обратно, смотрю на себя в зеркало.

Оно треснувшее.

Да, Влада докатилась ты, до «лучшей» жизни."

"В отражение осколков совсем незнакомая мне девушка. Волосы растрепанные, глаза горят, на щеках румянец, губы припухли от поцелуев. Низ живота тянет сладкой болью, по телу проносятся отголоски испытанного удовольствия.

Невероятного, страстного, сильного, мощного, как тот мужчина, что дарил его. Сафин берет то, что хочет, когда хочет и где. Черт, я повторяюсь, мои мысли зациклены, идут по кругу, но от этого Сафин не становится другим.

Мог ли он убить ту девушку?

Я видела ее, но мне не верится, что она мертва. Ерунда какая-то, словно я попала в другую реальность из своей привычной размеренной жизни.

Мог ли вообще кого-то убить? Сам говорил, что да, он убил человека, отсидел за это срок, но потом, из его же разговоров, мелькают фразы, что он этого не делала.

Раздвоение личности? Нет, не может быть. Сафин кто угодно, но не психопат. Иногда неуравновешенный, временами неуправляемый. Да, это про него, но Данил не лжец и не притворщик.

Все его эмоции открыты, не сдерживает себя, не прячется. Может быть, я очень доверчива и глубоко ошибаюсь в нем? А потом буду об этом жалеть, но я верю ему.

— Влада, выходи, нам пора.

Стук в дверь, только сейчас оглядываюсь по сторонам, небольшая ванна. У нас с мамой была такая же старенькая, пока не сделали ремонт. Кафель, сантехника, шторка, все из прошлого века, не то что из жизни.

Смотрю в треснувшее зеркало, мое искаженное отражение в неровных осколках. На них засохшая кровь, кому-то не доставило удовольствие собственное отражение, даже, могу догадаться кому.

— Да, хорошо, Я иду.

Выходим. Данил серьезен, держит меня за руку, оглядывается по странам. Садимся в машину, выезжаем со двора.

— Эта квартира, чья она?

— Моих родителей.

— Где они сейчас?

— Их давно нет.

— Извини.

— Ничего.

— Моей мамы тоже нет.

Она смотрит внимательно, жмет мою руку в знак сочувствия. Это подкупает, он бывает таким, когда сила и грубость дикого агрессивного животного, которого я встретила впервые, переходит нежность и сочувствие.

Сафин может сострадать, быть милым, наглым, пошлым, обаятельным, открывать голышом дверь, шутить.

Нет, нет, надо взять себя в руки, надо прекращать думать о нем постоянно. Это плохо. Очень плохо. Так можно и влюбиться, а этого делать нельзя. В него точно нельзя.

— Куда мы едем?

— К родственнику твоему, а теперь выходит у моему.

— Вячеславу? Может быть, не стоит этого делать?

— Стоит еще, как стоит.

— И что ты ему скажешь? Снова устроишь драку, разобьешь нос? Там охрана, полно народу, а ты один.