Молчание цвета

Я, восхищенная его скромностью, откланялась и, довольная собой, ушла восвояси. Как потом оказалось, это был не Барнс, а совсем наоборот – Эндрю Уилсон. Другие дни фестиваля, снедаемая угрызениями совести, избегала обоих писателей. Стеснялась Уилсона, переживала, что так и не рассказала Барнсу, как полюбила его книги.

Забыла в таллинском кафе зонт. Пусть он прослужит долго тому, кто его нашел. А я обязательно вернусь, потому что приметам нужно соответствовать. В эту поездку накситраллей не встретила, но в следующую обязательно встречу.

В аэропорт выезжала ранним воскресным утром. Таксист предупредил, что будет еще один пассажир. Им и оказался Барнс.

– Нас друг другу не представили. Как вас зовут? – вежливо осведомился он.

В ответ прорвало плотину, и я наконец высказала все, что думаю о его прозе. Извинившись за плохой английский и удивляясь тому, откуда берутся слова, минуты три говорила, не останавливаясь.

– Вы уверены, что не знаете английского? – улыбнулся мистер Барнс.

– Абсолютно!

Расстались, весьма довольные друг другом. Имя свое я ему так и не назвала.

Пишу про Ригу, Таллин и Джулиана Барнса из Варны. За окном непроглядная южная ночь, сварливится горячее море, кричат неспящие чайки. Старенький репродуктор поет голосом Люсьен Делиль, на столе лежит заботливая записка: «Моля, затваряите вратата».

Франция

Париж"

"Есть города, где не устаешь быть наблюдателем. Париж из их числа. Мне в нем нравится все: промокшие от дождя вдрызг – хоть феном суши – каменные дома, легкомысленно-ветреные балконы, выставленные на краю тротуаров ледяные лотки с аккуратной черепицей устричных раковин. Этот город можно созерцать без устали, без конца, с благодарностью отмечая каждого его жителя: увлеченного чтением газеты одинокого посетителя крохотной забегаловки – над кофейной чашкой вьется белесый пар, смешиваясь с дымом сигареты; уставшую от крика дочери молодую маму, в сердцах шлепнувшую ее ниже спины и сразу же разрыдавшуюся от раскаяния; водителя автобуса, невозможной красоты женщину, заплетающую роскошные волосы в косу; рваное нижнее белье и недоеденный мандарин на краю лавочки – думай, что хочешь, Парижу безразличны твои впечатления, он не рисуется и не играет, он такой, какой есть – все швы наружу, вся роскошь и заплатки.

Лирическое звучание любого вечного города сбивает мое суматошное присутствие. Так и не научившись пользоваться картами (норовлю всегда уйти в противоположном направлении, доводя до белого каления навигатор), я фотографирую каждую улочку, куда сворачиваю, – чтоб потом, словно по крошкам хлеба, который не успели подобрать вороны, вернуться, словно Гретель, в гостиницу. Красоты кругом столько, что невозможно ее объять.