Цирк кошмаров

Его глаза, как всегда, казались равнодушно-стеклянными, и только подвижные руки выдавали истинное настроение профессора.

Карлик знал, что хозяин разгневан, и даже понимал почему. А поэтому без излишних вопросов направился в угол, где висела плетка с ремнями из вымоченной кожи. Он хорошо помнил ее с детских лет и понимал, что наказание необходимо. Он был плохим карликом, он нарушил приказание хозяина и не привез ему тех, кто требовался профессору, более того, он поднял руку на людей хозяина. Если хозяин всего лишь выпорет его за это, можно считать такое действие милостью.

Сняв плеть с плетеной ручкой, он протянул ее профессору.

Тот вздохнул и встал.

Слуга провинился, хозяин должен его наказать – оба прекрасно знали правила.

Взвизгнула плеть, и кожу обожгло болью. Это правильно, Гуттаперчевый привык к боли.

– Я позволил тебе жить! – удар плетью. – Я вырастил тебя, урода! – новый удар. – И ты ответил мне черной неблагодарностью! – удар. – Ты, ничтожество!

Карлик молчал и только вздрагивал при наиболее сильных ударах. Хозяин был очень зол, и вскоре по спине заструилась кровь.

– Слышишь, ничтожество! Как ты посмел пойти против моей воли?!.

После очередного удара Гуттаперчевый все же упал на пол. Плеть свистела, словно ветер. Он слышал такой ветер, когда цирк проезжал через степь. Пронзительный, надрывный, неугомоный ветер.

Он вдруг увидел себя птицей, летящей посреди огромной снеговой пустоши, где нет никого – только бескрайняя, слепящая глаза белизна. А еще – ветер, треплющий перья крыла, поющий в ушах ветер.

Холодная вода, выплеснутая ему в лицо, привела карлика в чувство. Он вздрогнул и прижал к груди колени. Тело болело. Все оно было одной свежей раной.

– Ты понимаешь, что твой поступок заслуживает более сурового наказания? – голос профессора был отдаленным и холодным, как все тот же северный ветер.

– Простите, – прохрипел он, с хрустом сжимая зубы.

– Мне не нужны извинения. Мне нужно знать, что подобное не повторится, – хозяин стоял над ним, буравя стеклянным взглядом.

– Я… я буду держать себя в руках… она…

– Она напомнила тебе о матери, ведь так? – хозяин присел на корточки и, закурив, пустил струйку дыма в лицо лежащему.

Тот скрипнул зубами. Профессор всегда читал его как открытую книгу.

– Ты помнишь, я обещал назвать тебе имя твоей матери… – хозяин замолчал и сделал несколько затяжек. Гуттаперчевому показалось, что за это время его сердце разорвется от ожидания и глупой надежды, но он молчал – задавать вопросы нельзя, это неправильно. – Но ты не заслужил моего доверия. Еще одна подобная выходка – и ты не услышишь этого имени никогда. Ты меня понял?! Ни-ког-да!

Карлик вздрогнул. Вот оно – настоящее наказание, по сравнению с которым жестокая порка – пустяки.