Цирк кошмаров

Вот и сейчас ноздри его вздрогнули, втягивая знакомый манящий запах, а зубы едва слышно скрипнули.

Француженка сидела у кровати, склоняясь над безобразным ребенком, и бормотала что-то певучее, от чего в глубине нутра Гуттаперчевого скрутилась тугая пружина, а дыхание затруднилось.

Она наклонилась, гладя ребенка по голове, и кровь вскипела от бешенства. Должно быть, она ударила ему в голову и застелила глаза бурой пеленой. ЕГО никогда так не ласкали, никогда не мурлыкали нежную ерунду. То, что должно было достаться ЕМУ, по какой-то нелепой случайности оказалось предназначено другому. Почему? Разве этот немощный хилый уродец, не способный даже двигаться самостоятельно, больше него достоин любви?! Разве он красивее, умнее, благополучнее? Разве он прошел через те ужасы, которые выпали на долю того, у кого даже имени не было – только цирковая кличка Гуттаперчевый?!

Он уже знал, что жизнь несправедлива и пристрастна, что у нее есть собственные любимчики, баловни, не заслужившие счастья абсолютно ничем, мало того, не понимающие собственного счастья и думающие, что все это – нормальное тело, семья, родители – все это дается им просто так, как само собой разумеющееся, задаром. Он знал, что есть и другие – такие, как он, изначально преданные и обреченные на страдания. И тот уродец, над которым так заботливо склонилась сейчас женщина, должен быть таким, как он сам. Почему же судьба вдруг возлюбила его? Почему любовь досталась тому, кто ее не заслужил? Это НЕСПРАВЕДЛИВО. Несправедливо даже для и без того несправедливой судьбы."

"Должно быть, зубы скрипнули слишком сильно, потому что женщина вдруг обернулась.

Встретилась с ним взглядом и вдруг всё поняла. Гуттаперчевый почувствовал это по ее побелевшим от страха глазам, по дрогнувшим губам и невольному жесту, которым она загораживала кровать с уродцем. Даже в такой момент она попыталась его защитить!

Это переполнило и без того полную до краев чашу его терпения.

Сквозь стоящий в глазах кровавый туман он смутно различал комнату, зато четко видел… или даже скорее ощущал ту, что причинила ему неимоверную боль. Ту, которой следовало ответить за все, что сделали с ним. За то, что ОНА сделала с ним. Ведь это она – его мать, вторично предавшая его и насмеявшаяся над ним! Она, обрекшая его на нечеловеческие муки!

Нож, выпорхнувший из его руки быстрой серебряной птичкой, вонзился ей под ребро. Не так глубоко, чтобы убить, но достаточно, чтобы дать почувствовать хотя бы тень той боли, что ежедневно испытывал он сам.

Женщина удивленно опустила взгляд на расплывающееся по темно-голубой ткани кажущееся черным пятно крови и только потом закричала.

На улице послышался шум – люди профессора въехали в ворота. Они займутся сейчас той, второй, оставив для него ЭТУ.