Свой — чужой

Но учти: как бы полководцы вежливо и благородно ни беседовали — война штука грязная, а самая грязная — война гражданская, между своими!

— Я учту, Петр, — с этими словами Ильюхин ушел к себе, досадуя, что сам не умеет так выгибать разговор в нужном направлении, как Крылов…

…Через несколько минут оба полковника вызвали к себе своих подчиненных, и в Управлении уголовного розыска началась междоусобица…

Оперативники из «убойного» поехали в изолятор допрашивать подельников покойного Лаврентия о том, что они конкретно видели и слышали. Поехали не просто так, а заручившись поддержкой и отдельными поручениями следователя прокуратуры."

"Губа и Чернота тоже поехали в изолятор, но не к арестованным, а в оперчасть. Начальником этой оперчасти служил отличный знакомый Крылова, которого он совсем недавно перетащил в Питер из лесных лагерей. (Фамилия этого начальника была Сулла. Он был то ли финном, то ли ингерманландцем, но когда-то его фамилия писалась как Сула. Потом где-то в метрике кто-то добавил одну буковку «л», и Сулла практически стал римлянином[95].) Так вот, задача Сулле была поставлена простая и незатейливая: создать разговорчивым подельникам Лаврентия такие условия, чтобы они поняли, у кого настоящие рычаги управления этим миром…

Арестованные подельники покойника пошли на уговоры «убойщиков» и дали показания — за что им, среди прочего, были обещаны тепличные условия в камерах. Сулла перевел их в самые сырые камеры и, руководствуясь неотмененными средневековыми приказами, устроил «веселую жизнь».

Отдел убийств послал задание на внутрикамерные разработки арестованных, а Сулла взял эти задания под свой «особый контроль». В результате в «убойный» полетели выписки из внутрикамерных агентурных сообщений о чем угодно, только не о том, о чем на самом деле говорили в «хатах». Но это были еще цветочки. Ягодки не заставили себя ждать.

Ильюхин вызвал к себе постовых, которые стояли на входе в управление в тот день, когда притащили и выводили Лаврентия. Но Крылов еще до этого через Черноту провел с ними профилактические беседы, в ходе которых им была предложена стажировка в «разбойном» отделе на должностях младших оперов с перспективой последующей учебы и офицерских званий. Поэтому сержанты ничего Ильюхину не подтвердили. Они свято верили, что спасают своих от разных «прокурорских козней».

Опер из «квартирного» отдела, видевший Лаврентия в конторе, давать письменные показания отказался наотрез, даже руками замахал, мол, ни-ни-ни, это все ваши дела, меня сюда не впутывайте…

Сотрудники «убойного» ринулись к соседям Лаврентия, не зная того, что с соседями уже «поработали» какие-то парни.