Свой — чужой

В кабинете повисла нехорошая тишина, прерываемая лишь жутковатым булькающим хрипом, вырывавшимся из горла Лавренева, по-прежнему лежавшего на полу. Наконец Петр Андреевич все так же негромко сказал:

— Вот что, дети мои… Расскажу я вам страшную сказку на ночь. Слушайте. Сидел у меня в лагере один бывший редактор газеты «Красная звезда». Старенький уже человек, тихий и начитанный. А во время войны он в батальонной разведке служил, ну я как-то раз и спросил его за чаем — били ли пленных фрицев при допросах? А он: «Да что ты, как можно!» А потом припомнил, дескать, да, был один случай — притащили как-то раз фашиста, здорового такого, а он идейный оказался, мы, мол, ему и поддали… А командир батальона потом, как увидал потолок в хате забрызганный — так аж побелел весь, заставил всю ночь избу ножами скоблить, все переживал — вдруг особист зайдет, чудеса эти увидит… Полковник замолчал, аккуратно погасил в пепельнице окурок. Встал и закончил свою мысль:

— Вот что, дети… хозяева лагеря…[89] Сворачивайте банкет… Жопу за собой подотрите.

Губанков и Чернояров переглянулись. Губа без особого расположения, но с легким сожалением почесал за ухом:

— А куда его девать-то?

Крылов, еле сдерживаясь, сжал побелевшие губы в линию:

— Выводите его на Шпалерную и отпустите.

— Как… — недоуменно начал было переспрашивать Чернота.

Но Петр Андреевич перебил его, рявкнув так, что зазвенела дешевенькая люстра:

— А как заводили — через главный вход!! А ты как думал?! Мы его «убойщикам» отдадим? Мол, берите, мы его били-били, наконец он признался, что в федеральном розыске!

Крылов направился было к двери, но вдруг остановился и снова обернулся к онемевшим операм:

— А-а!! Фраера, в карты проиграю!!

Чернота шумно сглотнул. Полковник брезгливо посмотрел на него, потом перевел взгляд на Лаврентия. Толик вроде очухивался понемногу, по крайней мере начал шевелиться на полу. Крылов присел на корточки, вгляделся в лицо задержанного, вернее — в жуткую маску, бывшую раньше лицом, усмехнулся и сказал:

— А я братца твоего знавал… по лагерю… Характерный такой, все в БУРе[90] отсиживался… И ты, видать, в него…

— У нас… кровь… густая… — еле ворочая языком, прохрипел Лавренев.

— А у покойников твоих?! — Крылов схватил Толика одной рукой за рубаху у горла, резко встал и разжал кулак. Лаврентий кулем шлепнулся обратно на пол. Полковник скривился, встряхнул пятерней, будто к ней пристало что-то липкое, и вышел из кабинета, шарахнув на прощание дверью — от души.

…Лавренева кое-как помыли, попоили чаем, а потом по-тихому, под руки, помогая ему переставлять ноги, вывели на Шпалерную.