Свой — чужой

Тимофей босиком отплясывал рядом с мистером Литлвудом (танец у него получался замысловатым, но русским), свистел в два пальца и от всей души кричал:

— Е-е-е!!!

Когда песня, исполненная дважды, наконец закончилась, старатель подошел к родителям жениха и зачем-то шлепнул перед ними на стол пачку денег:

— Даешь кожаный реглан!

Очнувшийся Ося между тем начал уговаривать какую-то девицу со все той же свадьбы:

— Леха, щас мы поедем на конспиративную квартиру… Ты знаешь, кто мы такие? Мы — особо летучий секретный отряд УГРО! Вон, видишь парня? Иди спроси у него ксиву, если мне не веришь…

Наутро Штукин очнулся все в той же квартире — на полу в ванной, в обнимку с мистером Литлвудом. В раковине лежала практически допитая бутылка какого-то дорогого виски. Крендель валялся в коридоре, накрытый газетой «Советская Россия». Сибиряк спал в глубоком кресле, прижимая к себе нераспечатанную бутылку шампанского. Тимофей и свидетельница, оба одетые, посапывали на широком диване. Оси не было — видимо, «Леха» так и не решилась ехать на конспиративную квартиру…

Когда Крендель потом рассказывал Денису Волкову, то Патагонию за такой набой даже бить не стали при встрече. Денис, слушая, хохотал как сумасшедший. Единственное, чего так и не смог понять Крендель — это то, куда же в итоге делись палехские шкатулки, — а они исчезли из квартиры бесследно.

Что же касается Штукина, то он никому из коллег не рассказывал о своем внедрении, полагая (совершенно справедливо), что, если эта история дойдет до ушей начальства, — оно не оценит юмора…"

"…Шло время, дни складывались в недели, недели в месяцы, а месяцы в годы. Постепенно из волчонка-одиночки Штукин превращался в волка, но не менее одинокого. Он стал очень хорошим опером, причем, что называется — широкой специализации. Он раскрывал разбои и убийства, квартирные кражи, мошенничества и серийные развратные действия. Его уважали коллеги и блатные, начальство ценило и прощало ему всякие выкрутасы, поскольку Штукин давал показатель. Он старался много читать, а еще больше любил беседовать с интересными людьми, с которыми его время от времени сталкивала оперская планида. Штукин казался удачливым и уверенным в себе, он нравился женщинам, правда, ни одна из его многочисленных интрижек так и не переросла в роман.

И никто не замечал, что, несмотря на все удачи и успехи, парня что-то грызет изнутри, не давая покоя. Валера и сам не мог понять, что же его гложет, но все чаще и чаще ощущал какую-то тоску, иногда переходящую в злость и ярость, которые, собственно говоря, и прорывались наружу его странными авантюрными выходками. Он словно иногда в рулетку с судьбой начинал играть — впутывался в рисковые истории, которые могли стоить ему не только карьеры.