Чужой ребенок

Там мои кросы родимые, должны уже высохнуть после купания в бассейне… Хоть бы не рассохлись…

На ступнях кое-где ссадины, я поворачиваю чуть-чуть ногу, чтоб лучше разглядеть, и неожиданно боковым зрением замечаю, как Хазаров смотрит тоже…

Осторожно, чтоб не заметил, кошусь, и жар приливает к щекам. Потому что он определенно смотрит на мои голые ступни. И взгляд у него такой… Странный…

Мгновенно припоминается начало этой ночи, его пальцы на моих ступнях, темные, пугающе сильные и жесткие… И как скользил он ими по ноге, все выше и выше… И как потом опрокинул меня на спину, задрал платье…

Жар переливается со щек на шею и ударной волной несется ниже, разбиваясь где-то в самом центре груди, заставляя сердце истерически биться о ребра. Облизываю губы, сжимаясь, не поворачиваясь, чтоб, не дай бог, не увидел, что я заметила его взгляд, не понял, что я…

Когда Хазаров резко вскидывает голову и смотрит на меня в упор, понимаю, что поздно. Что все уже заметил, все понял…

Отвечаю ему прямым, как удар в челюсть, взглядом. И дышать становится совсем невозможно, потому что Хазаров не скрывает ничего: ни голода, зверского, дикого, в глазах, ни дальнейшего своего намерения по отношению ко мне. Он скользит взглядом по моему бледному от напряжения лицу, явно читая весь страх, растерянность, вызов, что сейчас переплетаются внутри груди. И усмехается своей неповторимой, едва заметной, лениво-снисходительной усмешкой, разом давая понять, что думает обо всех моих попытках в сохранение себя… Никакого сохранения, никакой личности. Больше никакой.

Наш безмолвный диалог настолько напряженный, тяжелый, что кажется, будто я смену отстояла, причем, одну из самых тяжелых, когда присесть удается только в самом конце, переобуваясь в кроссы из сменных тапочек.

Я изо всех сил пытаюсь сдержаться и не отвернуться, признавая свое поражение и его бесспорную власть над собой, и Хазаров это тоже понимает. И усмехается.

А потом мы приезжаем.

Как-то резко, неожиданно.

Моргаю, видя знакомый забор, и радостно улыбаюсь. Мы приехали к Ваньке!

Машина заезжает в открытые ворота, Хазаров выходит и подает мне руку, явно намереваясь тоже на руках донести до дома.

Но я, после нашего безмолвного диалога в машине, дико боюсь его касаться, кажется, что ладони обожгут, клеймо оставят, а потому говорю твердо и громко:

— Спасибо. Я сама.

И Хазаров, помедлив и зло сверкнув глазами, отступает, позволяя мне выйти.

Я аккуратно ставлю ногу на прогретые камни двора, ощущая, как опять ноет растянутое сухожилие, но через мгновение забываю про все посторонние ощущения, потому что из двери дома вылетает Ванька.

Он бросается ко мне, вообще не замечая ни стоящего рядом Хазарова, ни короткого рыка вышедшего следом Ара.