Чужой портрет (СИ)

Дышать тяжело, грудь давит, сознание, и без того мутное, еще больше заволакивает туманом.

Я, лишенная крюка, вытаскивающего меня наружу, снова погружаюсь на дно… Медленно, обреченно…

Не думаю о том, что услышала, словно это все не про меня, все мимо… Так пусто, так хорошо и невесомо…

— Марусь… — голос-крюк ловит на дне, подхватывает, неумолимо вытаскивая опять к свету! К воздуху, которым так больно дышать! Не хочу! — Маруся-а-а… — он не отпускает, тянет, трещит, рвется, хлещет плетью по нервам, — Маруся-а-а… — порвался. Шепчет. И этот шепот крепче троса. Держит. Не дает уйти. — Не уходи, я же сдохну…

Почему?

Зачем я?

Мне страшно важным кажется ответ на этот вопрос, настолько важным, что мое стылое, вялое погружение так и не случается.

А всплывать больно.

И дышать больно.

Я с непривычки захлебываюсь воздухом, кашляю, широко раскрываю рот и хриплю. А еще никак не могу открыть нормально глаза, потому что свет — это тоже больно. И в груди больно. И вообще… Я словно вся сейчас состою из этой боли!

Наверно, именно так ощущает себя только что родившийся младенец, чью нежную кожу и легкие впервые обжег воздух…

Слепо шарю ладонями по горлу, словно пытаясь помочь себе дышать, и натыкаюсь на что-то теплое. И твердое. И такое знакомое тоже. Словно якорь, удерживающий меня на месте.

— Маруся… Маруся моя…

Замираю, цепляясь в этот якорь изо всех сил, боясь, что, стоит оторваться, и унесет в море!

Моргаю, моргаю, старательно пытаясь разглядеть…

И не успеваю.

Мой якорь становится больше, ближе, тяжелые руки обхватывают, заключают в кокон, уютный такой, нисколько не хуже, чем там, на дне было. И даже лучше. Живее. Я его чувствую, ощущаю эту твердость, эту невероятную, нерушимую защиту вокруг себя.

И становится спокойно.

Не надо мне больше на дно.

Сюда надо. К моему якорю и моему кокону.

— Я сейчас врача… — бормочет он, но я понимаю только, что меня собираются опять покинуть, страшно этого пугаюсь и изо всех сил втискиваюсь в него, не отпуская.

— По-о-о… — голоса у меня нет, в горле сухость страшная, и я не могу сказать, что не пущу, что потом он пойдет, боюсь, что не поймет и оставит меня, и плачу без слез, уже заранее ощущая себя одинокой и потерянной.

— Не пойду, не пойду никуда, — он понимает меня правильно, боже… — сейчас попить… Врач сказал, что можно чуть-чуть…

Мне на губы падает восхитительно прохладная и влажная ткань, и я буквально на клеточном уровне ощущаю, как все во рту насыщается этой влагой. И какое это блаженство.

Мне так хорошо, что опять хочется плакать. И спать. Главное, чтоб он не уходил, не оставлял меня.

Кажется, я так и засыпаю, с блаженной улыбкой на губах и вцепившись в свой якорь.

И больше не ощущаю себя мертвой донной рыбой.

Теперь я живая.

И мне тепло.

В следующий раз прихожу в себя в полумраке.