Чужой портрет (СИ)

— Отличный рисунок, Вальчик, — торопливо перехватываю я внимание не понимающего, что происходит, и готового заплакать ребенка, — очень красивый получился динозавр. А это у него что?

Вальчик, тут же забыв про обиду, с готовностью начинает объяснять, где у динозавра рожки, а где зубки. Я слушаю, киваю, задаю дополнительные вопросы, краем глаза отслеживая состояние сестры.

Внутри все в напряжении, сжато так, что даже вдохнуть сложно. Это у меня.

А что у Ланки?

Даже представить себе не могу, вот честно!

И потому боюсь ее взрыва, знаю, что он будет разрушительным.

Наконец, Вальчик, получив необходимую дозу внимания, топает обратно, в свою комнату, неуклюже покачиваясь на плохо слушающихся ножках.

Я смотрю ему вслед, и слезы отчаяния на глазах выступают.

Как такое может быть, как?

Слышу со стороны сестры тихий, придушенный всхлип, поворачиваюсь и едва успеваю подхыватить ее, сползающую с табуретки прямо на пол.

— Тихо, тихо, Лан! — пытаюсь успокоить ее, глажу, поглядываю на закрытую дверь комнаты Вальчика, — Вальчик же…

— Что делать, Марусь? — стонет Ланка, утыкаясь лицом мне в плечо, — что-о-о-о?

Я не могу ответить на этот вопрос. Я сама в таком же опустошении, что и она.

Мы сидим на полу в ее тесной, неуютной кухне, обнимаемся, и кажется, что весь мир сузился сейчас до этого пространства вокруг, до неяркой линии света на пороге, серых стен, закрытых дверей.

Где-то там, за окнами, целая жизнь, целая огромная вселенная, миллионы людей, которым нет дела до нас. До нашей маленькой трагедии. Нас не станет, и ничего не изменится. Мир продолжит существовать, люди будут радоваться лету, теплой ночи, будут влюбляться, жениться, рожать детей… И никто не вспомнит, что мы были, что мы жили.

И сейчас никто не поможет.

Острота нашего с сестрой одиночества, беспомощность наша, невозможность защитить маленького, ничего не подозревающего мальчика, у которого сейчас детство, и свое маленькое счастье, рисунок динозавра, мама рядом… Который не подозревает о случившемся, ничего еще не знает о предательстве, подлости, жадности человеческой…

Это все оглушает, придавливает к земле настолько, что сложно поднять голову и осмотреться.

Я глажу цепляющуюся за меня, словно за последнюю, самую слабую соломинку, сестру, и плачу вместе с ней. Потому что вынести невозможно ее эмоции, невероятно жуткий контраст с тем, что было вот только что, совсем недавно.

И сейчас мои чувства, мое отчаяние по поводу несложившегося с Казом, обманутых ожиданий, кажутся нелепым и пустым.

Слишком силен контраст.

Ланка вздрагивает все тише, судорожно всхлипывает, переводя дыхание.

Я не пытаюсь это прекратить скорее, понимая, что сестре нужна эта минута слабости, эти слезы. Что таким образом происходит очищение, и теперь будет… не легче, нет.