Чужой, плохой, крылатый

Бродили по монастырскому саду, держась за руки, и только смотрели, смотрели друг на друга и всё никак не могли насмотреться.

В остальном Анна провела все летние месяцы в уединении.

Навещали их с тётушкой, что грустила не меньше, чем её печально обвисшие на траурном берете кружева, кроме эдэ Данта, только святые мужи местной епархии, родственники да блажница.

Тётя нашла развлечение в гаданиях и беседах о своих болезнях, которые блажница, что была внучкой старой, кажется, забавы ради, каждый день находила у тёти новые, вернее, сама на ходу их придумывала. Да и саму блажницу в народе так и прозвали Новой, от имени Нова. Или наоборот.

Анна же брала у неё уроки верховой езды, писала письма, читала, мечтала и ""готовила приданое"", как шутила тётя. На самом деле вечерами Анна просто вышивала крошечное овальное панно со старыми Пелеславскими соснами, знаменитыми своими скрученными стволами, чьи сросшиеся кроны покрывал первый снег.

Это панно, почти законченное, она первым делом поторопилась спрятать, когда гости перебрались в гостиную поближе к камину. И решила, что будет работать всю ночь, если Ригго опять ненадолго, чтобы подарить ему эту милую безделицу.

Но, когда она вышла, чтобы унести к себе в комнату оставленное рукоделие, обратно в гостиную её неожиданно не пустили.

— Мина, это нечестно, — недовольно топнула у двери Анна. Хотя знала, что сколько бы она сердито ни упирала руки в бока, ни угрожала и ни уговаривала непреклонную служанку, та не сдвинется ни на воробьиную лапку, и раз приказано: не пускать, Анну не пустит.

— Простите, сьерита, — стояла насмерть ширококостная крепко сложенная Мина, словно специально рождённая для работы стражем, а то и вышибалой в каком-нибудь вертепе. Даже голос у неё был низкий, грубоватый, мужской. — Но это для вашего же блага.

— И как только я согласилась тебя взять, — попыталась столкнуть её Анна, чтобы хоть в замочную скважину заглянуть. — Где только были мои глаза, — оставив тщетные попытки физической расправы, теперь Анна пыталась давить морально и вывести из себя невозмутимую девушку. Хотя справедливости ради, эта девушка, из всех, что прислуживали им у коронессы, одна ей и понравилась, да и работала отлично. Анна сама уговорила тётю её забрать.

— Когда будет можно, они сами вас пригласят, — как отрубила Мина и вдруг улыбнулась, опустила глаза.

— Да что у них могут быть за секре… — осеклась на полуслове Анна. — Нет, нет, нет. Этого не может быть, — всматривалась она в ставшее вновь непроницаемым лицо служанки. Кровь прилила к лицу, потом отлила. И вместе с ней сердце ушло в пятки.

""Так вот зачем приехал этот влиятельный господин, — сглотнула она — так резко пересохло во рту. — Выступить свидетелем"".