Чужой, плохой, крылатый

""Святая Ассанта! О чём я только думаю! — Анна потрясла головой, словно хотела вытрясти из неё эти глупые мысли, гладя на стены Ларсхофа, что выросли словно из ниоткуда. — Просто первый же улыбнувшийся мне симпатичный молодой человек и я уже чуть не замуж за него собралась"".

— Вот мы и прибыли, — решив подбодрить, улыбнулся ей эдэ.

И с предвкушением чего-то нового, волнующего и неизведанного Анна глубоко вздохнула, отряхнула платье и расправила плечи, готовясь к встрече с коронессой Энта, но ещё больше с любимой тётушкой.

Глава 2. Бесс

— Ваше Могущество, эдэлорд Дант и сьерита Анна ди Тру прибыли, — объявила служанка, замерев в поклоне и не смея поднять глаза на кровать, где, не прикрыв телеса, в объятиях Бесса нежилась коронесса.

— Как? Уже? — резко поднялась обнажённая самодержица.

Бесс было с облегчением потянулся, избавившись от тяжести её разморённого тела, но что-то словно незримо изменилось.

— Как ты сказала? — перекатился он на живот и, заняв место поперёк кровати, уставился на девчонку. — Анна ди Тру?

— Сьерита Анна ди Тру, — выпалила та без запинки, заалев щеками. — Ваша Блистательность, — и присела в поклоне.

""Ах ты проказница! Подслушивала, теперь подсматривает, ещё и польстила, Блистательностью назвала, как наследника престола"", — усмехнулся он, хотя после брата его очередь на престол Пелеславии была первой, пока у того не появятся детишки, но это же не повод прикрывать обнажённые ягодицы.

— Ты пригласила ученицу Пансиона? — этот равнодушный вопрос он адресовал коронессе, хотя сердце уже стучало как кузнечный молот: ""Она здесь! Моя сирота!""

— Выпускницу, мой дорогой неосведомлённый Бесс. Ей уже восемнадцать, — слегка обернулась к нему Оранта и нетерпеливо махнула рукой служанке: — Что ты стоишь? Неси скорее платье! Анри не будет ждать!

""Отче всемогущий, как летит время! — едва не задохнулся Бесс. — Его девочка стала совсем взрослой"".

Он подхватил с пола подвязку Оранты, редкого оттенка алого, разрешённого только коронованной особе, а вернее отобрал её, изрядно измусоленную, у блестящего чёрной шёрсткой щенка, и принялся играть с самым дерзким и злым собачонком из всего помёта, — не мог же Бессарион Бриар показать, как неожиданно взволновало его это известие. Как заныло в груди, зашипело, словно он приложился к раскалённой сковороде, и занялось внутри огнём.

Анна! Сколько безумных дней, бессонных ночей, месяцев, лет он не мог даже прошептать это имя, чтобы адский этот огонь не полыхнул в груди, разрывая кожу, ломая кости, лопая вены, напоминая тот день, когда она отважно шагнула на его защиту. И как её пальцы горели в его руке, пока он рвался из пут, чтобы её спасти, но оказался недостаточно быстрым.