Чужой

Спустя каких-то двадцать, может, тридцать минут меня уже побрили, переодели и повезли на аэродром. Был Юрьич, был тот второй следак, еще кто-то. Но вот моих ребят почему-то нигде не было. Я уже начал переживать, спрашивать о них было как-то не время, но я искал глазами.

– Да в Москве твои архаровцы, в Москве! – И как он сообразил? Левитин, поймав мой блуждающий взгляд, понял, что к чему, и рассказал: – Ведь это Олег тебя спас. Когда тебя арестовали, они вернулись с задания. Долго пытались узнать о тебе хоть что-то. Но глухо. Пока случайно этот фашист вдруг не вызвал их к себе на допрос. Представляешь? Тебя он узнал, а Олега – нет. А вот твой друг его узнал.

– А как? Где он его видел-то? Я ж тогда в штаб один ездил, а как этот фриц сказал, что только там я его и мог видеть…

– Олег его раньше видел. – О как! – Когда вы еще не нашли друг друга, Олег видел его в Курске. Тот служил в СС, командовал зондер-командой. Волчара еще тот.

– Ни фига у моего дружбана память!

– Отблагодаришь еще. Я снял их, хватит вам шкуру портить, пусть инструкторами работают. Так и толк будет, да и до конца войны доживут. А то те, кто вложил столько сил в общее дело, ползают и рискуют сдохнуть где-нибудь от какой-нибудь паскуды. Да, это я так решил, Андрей, я могу это.

– Это правильно, – кивнул я, благо уже немного мог ворочать шеей.

ЭпилогПобеду я встретил хоть и не лежа, но все еще в госпитале. Капитуляция была подписана 8 марта сорок пятого. Ну, вот сколько смог, столько и приблизил. Думаю, немало успел. Никто, конечно, еще долго не подсчитает потери. Хотя очень бы хотелось верить, что я смог хоть чуточку их уменьшить. Ведь для этого и старался, за это и стал калекой сам. О чем ни грамма не жалею. О Берлине и прочих «радостях» тоже не думал – вообще, наплевал и забыть стараюсь. Если подумать, на мне столько крови, что аж вздрагиваю иногда. Но сплю пока спокойно, хотя сном это не назвать. Раны ноют постоянно, то одно болит, то другое."

"Валентина ухаживала за мной, как всегда, хотя и хлопнулась в обморок, когда увидела. В госпитале я провалялся до декабря сорок пятого года, а выйдя из него, исчез для всех. Чужой я тут, чужой, слишком много мне выпало и от своих, и от врагов. Исчез я для всех, ну, кроме жены и дочери, конечно! Остался я калекой на всю жизнь, но ничего, вон их сколько вокруг, даже радуются жизни. А я? Ну, нога плохо срослась, хромать буду всю жизнь, бегать совсем не могу. Левая рука, что была сломана, зажила. Пальцы, которые, как я думал, мне сломали, на правой ампутировали. Оказалось, три из пяти были раздроблены молотком, в кашу, как говорится. В остальном вроде ничего, но это так, для всех, кто видит. На деле же внутри пипец как все болит. Удалили много чего, что-то удалось восстановить. Но я реалист, вряд ли долго проживу, в таком-то виде и состоянии.