Чужой муж

Неловко зажимая под мышкой палку и букет, прислонившись к стене, Шульгин выхватил из кармана пузырек с таблетками, заглотил почти горсть – привычно, без всякой воды.

– Дяденька, вам плохо? – остановилась рядом какая-то толстушка с белыми капроновыми бантами в туго-натуго заплетенных косенках и в красном галстуке.

Он молча качнул головой и отдал ей букет. Девчонка смотрела на хризантемы так, будто никогда в жизни их не видела. А может, и не видела, кто ее знает…

Пролепетала: «Спасибо!» – и улетела по коридору, ног небось не чуя от радости.

Шульгин тоже не чуял под собой ног. Только… только по другой причине. И все же он заставил себя сделать шаг, потом еще – и вошел наконец в кабинет.

Скрип двери заглушил последние слова Михаила:

– Ну ответь мне!

Тася стояла полуотвернувшись, и ни муж, ни Говоров так и не узнали, что она ответила бы.

А может, и ничего…

Тася и Говоров вздрогнули и уставились на Шульгина. Вид у обоих был не виноватый, что было бы, пожалуй, вполне естественно, а недоумевающий. Словно оба хотели спросить у Шульгина: «А кто вы такой и чего вам здесь надо?!»

– Я вам не помешал? – с самым простецким видом спросил Шульгин, на всякий случай цепляясь за дверь, как за последнюю опору.

Тася, резко покраснев, поправила волосы, принялась снимать фартучек.

Говоров смотрел исподлобья, угрюмо.

Шульгин наконец отпустил дверь, встал у порога, налегая всем телом на палку, и сказал:"

"– Я вижу, Миха, протоптал ты дорожку в Дом пионеров! Я думал, ты вышел из этого возраста.

Говоров передернулся, но ничего не ответил.

Тася вскинула испуганные глаза:

– Дементий, ты слышал наш разговор?

Он помолчал, потом ехидно усмехнулся:

– А что, было что-то интересное?

– Нет, – качнула головой Тася и, бросив предостерегающий взгляд на Говорова, попросила мужа: – Поехали домой. Поехали!

Схватила с вешалки плащик и выскочила в коридор.

Шульгин остался стоять, где стоял, поглядывая исподлобья на Говорова и прикидывая, далеко ли ушла Тася и услышит ли, если муж даст в морду своему лучшему другу.

Однако стука ее каблуков слышно не было: видимо, замерла под дверью и гадает, что там происходит.

А ничего особенного не происходило: просто Михаил Говоров вдруг схватил за плечи лучшего друга и взмолился шепотом:

– Отпусти ее! Ведь не любит же!

Шульгин почувствовал, как по его лицу прошла судорога боли. И порадовался, что голос его не дрогнул, когда он посоветовал Михаилу:

– В другой кружок запишись, пионер.

И ушел вслед за женой.

За всю дорогу они не обмолвились ни словом. Шульгин ничего не спрашивал и не обвинял, Тася ничего не объясняла и не оправдывалась.

Молча вошли в дом. Тася сразу ушла на кухню – у нее, как и у всех женщин, было прочное и устоявшееся убеждение в том, что еда врачует любые душевные раны.